Il fu Mattia Pascal

Una delle poche cose, anzi forse la sola ch’io sapessi di certo era questa: che mi chiamavo Mattia Pascal. E me ne approfittavo.

Одно из немногих вещей, или, скорее, единственное, в чем я был уверен наверняка, это то, что меня зовут Маттиа Паскаль. И я этим воспользовался.

Ogni qual volta qualcuno de’ miei amici o conoscenti dimostrava d’aver perduto il senno fino al punto di venire da me per qualche consiglio o suggerimento, mi stringevo nelle spalle, socchiudevo gli occhi e gli rispondevo:

Всякий раз, когда кто-либо из моих друзей или знакомых демонстрировал, что сошел с ума и обращается ко мне за советом или предложением, я пожимал плечами, закрывал глаза и отвечал:

— Io mi chiamo Mattia Pascal.

— Меня зовут Маттиа Паскаль.

— Grazie, caro. Questo lo so.

— Спасибо, дорогая. Я это знаю.

— E ti par poco?

—И вам это кажется мелочью?

Non pareva molto, per dir la verità, neanche a me. Ma ignoravo allora che cosa volesse dire il non sapere neppur questo, il non poter più rispondere, cioè, come prima, all’occorrenza:

Честно говоря, мне это тоже не показалось чем-то значительным. Но тогда я не понимал, что значит даже не знать этого, что я больше не могу ответить, то есть, как и прежде, когда это необходимо:

— Io mi chiamo Mattia Pascal.

— Меня зовут Маттиа Паскаль.

Qualcuno vorrà bene compiangermi (costa così poco), immaginando l’atroce cordoglio d’un disgraziato, al quale avvenga di scoprire tutt’a un tratto che....

Кто-то, возможно, захочет меня пожалеть (это так мало стоит), представляя себе ужасное горе несчастного человека, который вдруг узнает, что...

sì, niente, insomma: nè padre, nè madre, nè come fu o come non fu; e vorrà pur bene indignarsi (costa anche meno) della corruzione dei costumi, e de’ vizii, e della tristezza dei tempi, che di tanto male possono esser cagione a un povero innocente.

Да, короче говоря, ничего: ни отца, ни матери, ни того, каким он был или не был; и он, конечно же, захочет возмутиться (это обойдется ему еще дешевле) по поводу разложения обычаев, пороков и печали времени, которые могут причинить столько вреда бедному невинному человеку.

Ebbene, si accomodi. Ma è mio dovere avvertirlo che non si tratta propriamente di questo.

Что ж, заходите. Но я обязан предупредить вас, что дело не совсем в этом.

Potrei qui esporre, di fatti, in un albero genealogico, l’origine e la discendenza della mia famiglia e dimostrare come qualmente non solo ho conosciuto mio padre e mia madre, ma e gli antenati miei e le loro azioni, in un lungo decorso di tempo, non tutte veramente lodevoli.

Я мог бы, по сути, изложить здесь, в виде генеалогического древа, происхождение и родословную своей семьи и показать, что я знал не только своих отца и мать, но и своих предков и их поступки на протяжении длительного периода времени, не все из которых были действительно достойны похвалы.

E allora?

Ну и что?

Ecco: il mio caso è assai più strano e diverso; tanto diverso e strano che mi faccio a narrarlo.

Вот мой случай: он гораздо страннее и отличается от всего остального; настолько отличается и страннее, что я чувствую себя обязанным рассказать о нём.

Fui, per circa due anni, non so se più cacciatore di topi che guardiano di libri nella biblioteca che un Monsignor Boccamazza, nel 1803, volle lasciar morendo al nostro Comune.

Примерно два года я не уверен, был ли я скорее ловцом мышей, чем бухгалтером в библиотеке, которую монсеньор Боккамацца после своей смерти в 1803 году хотел оставить в наследство нашему муниципалитету.

È ben chiaro che questo Monsignore dovette conoscer poco l’indole e le abitudini de’ suoi concittadini; o forse sperò che il suo lascito dovesse col tempo e con la comodità accendere nel loro animo l’amore per lo studio.

Совершенно очевидно, что этот монсеньор, должно быть, мало знал о характере и обычаях своих сограждан; или, возможно, он надеялся, что его наследие со временем и по мере возможности пробудит в их душах любовь к учебе.

Finora, ne posso rendere testimonianza, non si è acceso: e questo dico in lode de’ miei concittadini.

Пока что могу засвидетельствовать, пожара не произошло: и я говорю это в похвалу своим согражданам.

Del dono anzi il Comune si dimostrò così poco grato al Boccamazza, che non volle neppure erigergli un mezzobusto pur che fosse, e i libri lasciò per molti e molti anni accatastati in un vasto e umido magazzino, donde poi li trasse, pensate voi in quale stato, per allogarli nella chiesetta fuori mano di Santa Maria Liberale, non so per qual ragione sconsacrata.

Действительно, муниципалитет проявил к Боккамацце настолько мало благодарности за подарок, что даже не захотел установить его портрет в полроста, а книги оставил на долгие годы сваленными в огромном сыром складе, откуда их затем вывезли, в каком бы состоянии вы ни могли себе представить, чтобы поместить в небольшую, отдалённую церковь Санта-Мария-Либерале, которая по какой-то причине была лишена статуса святыни.

Qua li affidò, senz’alcun discernimento, a titolo di beneficio, e come sinecura, a qualche sfaccendato ben protetto il quale, per due lire al giorno, stando a guardarli, o anche senza guardarli affatto, ne avesse sopportato per alcune ore il tanfo della muffa e del vecchiume.

Здесь он без всякого разбора доверил их в качестве выгоды и синекуры какому-то обеспеченному бездельнику, который за несколько лир в день, просто взглянув на них или даже не взглянув, будет терпеть запах плесени и затхлости в течение нескольких часов.

Tal sorte toccò anche a me; e fin dal primo giorno io concepii così misera stima dei libri, sieno essi a stampa o manoscritti (come alcuni antichissimi della nostra biblioteca), che ora non mi sarei mai e poi mai messo a scrivere, se, come ho detto, non stimassi davvero strano il mio caso e tale da poter servire d’ammaestramento a qualche curioso lettore, che per avventura, riducendosi finalmente a effetto l’antica speranza della buon’anima di Monsignor Boccamazza, capitasse in questa biblioteca, a cui io lascio questo mio manoscritto, con l’obbligo però che nessuno possa aprirlo se non cinquant’anni dopo la mia terza, ultima e definitiva morte.

Подобная участь постигла и меня; и с самого первого дня я относился к книгам, будь то печатные или рукописные (как некоторые очень древние экземпляры в нашей библиотеке), так что теперь я бы никогда не начал писать, если бы, как я уже говорил, не считал свой случай поистине странным и таким, который мог бы послужить наставлением для какого-нибудь любопытного читателя, который, возможно, после того, как наконец осуществится давняя надежда покойного монсеньора Боккамаццы, случайно наткнется на эту библиотеку, которой я оставляю эту свою рукопись, с обязательством, однако, чтобы никто не мог открыть ее до пятидесяти лет после моей третьей, окончательной и бесповоротной смерти.

Giacchè, per il momento (e Dio sa quanto me ne duole), io sono morto, sì, già due volte, ma la prima per errore, e la seconda… sentirete.

Потому что на данный момент (и Бог знает, как мне больно) я умер, да, уже дважды, но первый раз по ошибке, а второй… вы еще услышите.