Обломов

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

On Gorokhovaya Street, in one of the large houses, the population of which would have been enough for an entire county town, Ilya Ilyich Oblomov lay in bed in his apartment that morning.

Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица.

He was a man of about thirty-two or thirty-three years of age, of medium height, of pleasant appearance, with dark-grey eyes, but with a lack of any definite idea, any concentration in his facial features.

Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности.

The thought wandered like a free bird across the face, fluttered in the eyes, settled on half-open lips, hid in the folds of the forehead, then disappeared completely, and then an even light of carelessness glowed across the whole face.

С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.

The carelessness on his face extended into the posture of his entire body, even into the folds of his dressing gown.

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки.

At times his gaze would darken with an expression as if of weariness or boredom; but neither weariness nor boredom could, for a moment, drive from his face the softness that was the dominant and fundamental expression, not only of his face, but of his entire soul; and the soul shone so openly and clearly in his eyes, in his smile, in every movement of his head and hand.

И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой.

And a superficially observant, cold person, glancing casually at Oblomov, would say: "He must be a kind man, a simpleton!" A more profound and sympathetic person, looking long into his face, would walk away in pleasant thought, with a smile.

Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого.

Ilya Ilyich's complexion was neither ruddy, nor dark, nor positively pale, but indifferent, or seemed so, perhaps because Oblomov had become flabby beyond his years: from a lack of movement or air, or perhaps both.

Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому свету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

In general, his body, judging by the matte, overly white light of his neck, small plump hands, soft shoulders, seemed too effeminate for a man.

Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью.

His movements, even when he was alarmed, were also restrained by softness and a laziness not devoid of a certain grace.

Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение.

If a cloud of worry from the soul washed over the face, the gaze became clouded, folds appeared on the forehead, a play of doubts, sadness, fear began; but rarely did this anxiety solidify into a definite idea, even more rarely did it turn into an intention.

Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

All anxiety was resolved with a sigh and died away in apathy or drowsiness.

Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу!

How Oblomov's housecoat suited his calm features and his pampered body!

На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него.

He was wearing a robe made of Persian material, a real oriental robe, without the slightest hint of Europe, without tassels, without velvet, without a waist, very roomy, so that even Oblomov could wrap himself in it twice.

Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире.

The sleeves, in keeping with the ever-present Asian fashion, grew wider and wider from the fingers to the shoulder.

Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.

Although this robe had lost its original freshness and in places had replaced its original, natural shine with another, acquired one, it still retained the brightness of its oriental color and the strength of its fabric.

Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

In Oblomov's eyes, the robe had a host of invaluable virtues: it was soft, flexible; the body did not feel it on itself; it, like an obedient slave, submitted to the slightest movement of the body.

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

Oblomov always wore no tie or vest at home, because he loved the open spaces and freedom. His shoes were long, soft, and wide; when he lowered his feet from the bed to the floor without looking, he always landed on them immediately.

Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.

Lying down for Ilya Ilyich was neither a necessity, as for a sick person or a person who wants to sleep, nor an accident, as for someone who is tired, nor a pleasure, as for a lazy person: it was his normal state.

Когда он был дома — а он был почти всегда дома, — он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной.

When he was at home - and he was almost always at home - he always lay down, and always in the same room where we found him, which served as his bedroom, office and reception room.

У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мёл кабинет его, чего всякий день не делалось. В тех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.

He had three more rooms, but he rarely looked in them, perhaps in the morning, and even then not every day, when the man swept his office, which was not done every day. In those rooms, the furniture was covered with sheets, the curtains drawn.

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами.

The room where Ilya Ilyich lay seemed beautifully furnished at first glance. There was a mahogany bureau, two sofas upholstered in silk, and beautiful screens embroidered with birds and fruits unseen in nature.

Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

There were silk curtains, carpets, several paintings, bronze, porcelain and many beautiful little things.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них.

But the experienced eye of a person with pure taste, with one quick glance at everything that was here, would have read only a desire to somehow observe the decorum of inevitable proprieties, just to get rid of them.

Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками.

Oblomov, of course, was preoccupied with this very thing when he cleaned his office. Refined taste would not have been satisfied with these heavy, graceless mahogany chairs and rickety whatnots.

Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

The back of one sofa has sagged down, and the glued wood has come loose in places.

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

The paintings, vases and small items had exactly the same character.

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.

The owner himself, however, looked at the furnishings of his study so coldly and absentmindedly, as if asking with his eyes: "Who dragged and placed all this here?" From such a cold view of Oblomov on his property, and perhaps from an even colder view of the same object of his servant, Zakhar, the appearance of the study, if you examine everything there more closely, was striking in the neglect and carelessness that reigned within it.

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них по пыли каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах.

Cobwebs, saturated with dust, clung to the walls around the paintings in festoons; the mirrors, instead of reflecting objects, could have served more as tablets for jotting down memos in the dust. The carpets were stained.

На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

There was a forgotten towel on the sofa; it was rare that a morning didn't see a plate with a salt shaker and a gnawed bone on the table, still uncollected from last night's dinner, and bread crumbs lying around.

Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет — так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия.

If it weren't for this plate, and the freshly smoked pipe leaning against the bed, or the owner himself lying on it, one might think that no one lived here - everything was so dusty, faded and generally devoid of living traces of human presence.

На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.

True, there were two or three books open on the shelves, a newspaper was lying around, and an inkwell with pens stood on the bureau; but the pages on which the books were open were covered with dust and yellowed; it was obvious that they had been abandoned long ago; the newspaper was from last year, and if you dipped a pen in the inkwell, the only thing that would come out of it would be a frightened fly buzzing.

Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.

Ilya Ilyich woke up, unusually early, around eight o'clock. He was deeply preoccupied. His face alternately showed fear, melancholy, and frustration. It was clear he was struggling with an internal struggle, and his mind hadn't yet come to his aid.

Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания.

The fact is that the day before Oblomov had received a letter of unpleasant content from his village elder.

Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.

It is well known what kind of troubles the headman can write about: crop failure, arrears, decreased income, etc. Although the headman had written exactly the same letters to his master both last year and in the third year, this last letter had the same effect as any unpleasant surprise.

Легко ли? Предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах.

Was it easy? It was necessary to think about the means to take some action. However, one must give credit to Ilya Ilyich's concern for his affairs.

Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.

Following the first unpleasant letter from the headman, received several years ago, he had already begun to create in his mind a plan for various changes and improvements in the management of his estate.

По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой.

This plan called for the introduction of various new economic, police, and other measures. But the plan was far from fully thought out, and the village elder's unpleasant letters were repeated annually, spurring him on to action and, consequently, disturbing the peace.

Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное.

Oblomov realized the need to do something decisive before completing the plan.

Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует.

As soon as he woke up, he immediately intended to get up, wash himself, and, after drinking some tea, think carefully, figure out some things, write them down, and generally get down to business properly.

С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более, что ничто не мешает думать и лежа.

He lay there for about half an hour, tormented by this intention, but then he decided that he would still have time to do this after tea, and tea could be drunk, as usual, in bed, especially since nothing prevented him from thinking while lying down.

Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал ее.

And so he did. After tea, he had already risen from his bed and was almost standing up; glancing at his slippers, he even began to lower one foot from the bed towards them, but immediately picked it up again.

Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся.

It struck half past nine, and Ilya Ilyich perked up.

— Что ж это я в самом деле? — сказал он вслух с досадой. — Надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе, так и...

"What am I really doing?" he said aloud with annoyance. "I need to know my conscience: it's time to get down to business! Just give yourself free rein, and..."

— Захар! — закричал он.

"Zakhar!" he shouted.

В комнате, которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича, послышалось сначала точно ворчанье цепной собаки, потом стук спрыгнувших откуда-то ног.

In the room, which was separated only by a small corridor from Ilya Ilyich’s office, there was first heard the growling of a chained dog, then the sound of feet jumping from somewhere.

Это Захар спрыгнул с лежанки, на которой обыкновенно проводил время, сидя погруженный в дремоту.

It was Zakhar who jumped off the couch where he usually spent his time, sitting and dozing.

В комнату вошел пожилой человек, в сером сюртуке, с прорехою под мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете, с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необъятно широкими и густыми русыми с проседью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды.

An elderly man entered the room, wearing a grey frock coat with a hole under his arm from which a scrap of shirt was sticking out, a grey waistcoat with brass buttons, a skull as bare as a knee, and immensely wide and thick blond sideburns with greying, each of which would have been enough for three beards.

Захар не старался изменить не только данного ему богом образа, но и своего костюма, в котором ходил в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу.

Zakhar made no attempt to change not only the image God had given him, but also the clothes he wore in the village. His dress was made according to a pattern he had brought from the village.

Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.

He liked the grey frock coat and waistcoat also because in this semi-uniform he saw a faint recollection of the livery he had once worn when accompanying deceased gentlemen to church or visiting; and the livery, in his memories, was the only representative of the dignity of the Oblomov house.

Более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни.

Nothing else reminded the old man of the wide and peaceful life of the lord in the wilderness of the village.

Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или живут только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.

The old gentlemen have died, the family portraits remain at home and, I hope, are lying around somewhere in the attic; the legends about the old way of life and the importance of the family name are dying out or live only in the memories of the few old people who remain in the village.

Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, на которые хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренне, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие.

That is why the grey frock coat was dear to Zakhar: in it, and in some other features preserved in the master’s face and manners, reminiscent of his parents, and in his whims, which, although he grumbled about both silently and out loud, but which he nevertheless respected internally, as a manifestation of the master’s will, the master’s right, he saw weak hints of an outlived greatness.

Без этих капризов он как-то не чувствовал над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, и преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками и передаваемой из рода в род.

Without these whims, he somehow did not feel the master above him; without them, nothing would resurrect his youth, the village they had long since left, and the legends about this ancient house, the only chronicle kept by old servants, nannies, and nurses and passed down from generation to generation.

Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, бог знает отчего, все беднел, мельчал и наконец незаметно потерялся между не старыми дворянскими домами.

The Oblomov house was once rich and famous in its region, but then, God knows why, it became poorer, smaller, and finally, unnoticed, was lost among the not so old noble houses.

Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею.

Only the gray-haired servants of the house preserved and passed on to each other the faithful memory of the past, cherishing it as a sacred relic.

Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук. Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых слуг с этим старинным, аристократическим украшением.

That's why Zakhar loved his gray frock coat so much. Perhaps he also treasured his sideburns because, as a child, he saw many old servants with this ancient, aristocratic adornment.

Илья Ильич, погруженный в задумчивость, долго не замечал Захара. Захар стоял перед ним молча. Наконец он кашлянул.

Ilya Ilyich, lost in thought, didn't notice Zakhar for a long time. Zakhar stood before him silently. Finally, he cleared his throat.

— Что ты? — спросил Илья Ильич.

"What's wrong?" asked Ilya Ilyich.

— Ведь вы звали?

— You did call, didn’t you?

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — отвечал он потягиваясь. — Поди пока к себе, а я вспомню.

"Called? Why did I call? I don't remember!" he replied, stretching. "Go to your room for now, and I'll remember."

Захар ушел, а Илья Ильич продолжал лежать и думать о проклятом письме.

Zakhar left, and Ilya Ilyich continued to lie there and think about the damned letter.

Прошло с четверть часа.

About a quarter of an hour passed.

— Ну, полно лежать! — сказал он, — надо же встать... А впрочем, дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. — Захар!

"Well, enough lying around!" he said, "I have to get up... But anyway, let me read the headman's letter again carefully, and then I'll get up."

Опять тот же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошел, а Обломов опять погрузился в задумчивость. Захар стоял минуты две, неблагосклонно, немного стороной посматривая на барина, и наконец пошел к дверям.

Again the same leap and growl, louder. Zakhar entered, and Oblomov again sank into thought. Zakhar stood for two minutes, looking disapprovingly at the master, slightly sideways, and finally went to the door.

— Куда же ты? — вдруг спросил Обломов.

"Where are you going?" Oblomov suddenly asked.

— Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте с собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.

"You're not saying anything, so why stand here doing nothing?" Zakhar croaked, lacking a voice, which, he said, he lost while hunting with dogs, when he was riding with the old master and when he felt a strong wind blowing down his throat.

Он стоял вполуоборот среди комнаты и глядел все стороной на Обломова.

He stood half-turned in the middle of the room and kept looking sideways at Oblomov.

— А у тебя разве ноги отсохли, что ты не можешь постоять? Ты видишь, я озабочен — так и подожди! Не залежался еще там? Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел?

"Have your legs withered away so much that you can't stand up? You see I'm worried—so just wait! Haven't you been lying there too long? Find the letter I received from the village elder yesterday. Where did you put it?"

— Какое письмо? Я никакого письма не видал, — сказал Захар.

"What letter? I didn't see any letter," said Zakhar.

— Ты же от почтальона принял его: грязное такое!

- You took it from the postman: it’s so dirty!

— Куда ж его положили — почему мне знать? — говорил Захар, похлопывая рукой по бумагам и по разным вещам, лежавшим на столе.

"Where did they put him? Why should I know?" Zakhar said, patting the papers and various things lying on the table.

— Ты никогда ничего не знаешь. Там, в корзине, посмотри! Или не завалилось ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор не починена; что б тебе призвать столяра да починить? Ведь ты же изломал. Ни о чем не подумаешь!

— You never know anything. Look there, in the basket! Or did it fall behind the sofa? The back of the sofa still hasn't been fixed; why should you call a carpenter and fix it? After all, you broke it. You won't think anything of it!

— Я не ломал, — отвечал Захар, — она сама изломалась; не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться.

“I didn’t break it,” answered Zakhar, “it broke itself; it can’t last forever: it has to break sometime.”

Илья Ильич не счел за нужное доказывать противное.

Ilya Ilyich did not consider it necessary to prove the opposite.

— Нашел, что ли? — спросил он только.

"Did you find it?" he asked.

— Вот какие-то письма.

- Here are some letters.

— Не те.

- Not those.

— Ну, так нет больше, — говорил Захар.

“Well, that’s not the case anymore,” said Zakhar.

— Ну хорошо, поди! — с нетерпением сказал Илья Ильич. — Я встану, сам найду.

"Okay, go ahead!" Ilya Ilyich said impatiently. "I'll get up and find it myself."