Обломов

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

En la calle Gorokhovaya, en una de las grandes casas, cuya población habría sido suficiente para albergar toda una capital de condado, Ilya Ilyich Oblomov yacía en la cama de su apartamento aquella mañana.

Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица.

Era un hombre de unos treinta y dos o treinta y tres años, de estatura media, de aspecto agradable, con ojos gris oscuro, pero sin ninguna idea definida, sin ninguna concentración en sus rasgos faciales.

Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности.

El pensamiento vagó como un pájaro libre por el rostro, revoloteó en los ojos, se posó en los labios entreabiertos, se escondió en los pliegues de la frente, luego desapareció por completo, y entonces una luz uniforme de despreocupación brilló por todo el rostro.

С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.

La despreocupación que se reflejaba en su rostro se extendía a la postura de todo su cuerpo, incluso a los pliegues de su bata.

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки.

A veces su mirada se ensombrecía con una expresión como de cansancio o aburrimiento; pero ni el cansancio ni el aburrimiento podían, ni por un instante, borrar de su rostro la dulzura que era la expresión dominante y fundamental, no solo de su rostro, sino de toda su alma; y el alma brillaba tan abierta y claramente en sus ojos, en su sonrisa, en cada movimiento de su cabeza y de su mano.

И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой.

Y una persona superficialmente observadora y fría, mirando casualmente a Oblomov, diría: "¡Debe ser un hombre amable, un simplón!". Una persona más profunda y comprensiva, mirándolo fijamente a la cara, se marcharía con una agradable sensación y una sonrisa.

Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого.

La tez de Ilya Ilyich no era ni sonrosada, ni oscura, ni pálida, sino indiferente, o al menos lo parecía, quizás porque Oblomov se había vuelto flácido para su edad: por falta de movimiento o de aire, o quizás por ambas cosas.

Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому свету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

En general, su cuerpo, a juzgar por la luz mate y excesivamente blanca de su cuello, sus manos pequeñas y regordetas y sus hombros suaves, parecía demasiado afeminado para un hombre.

Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью.

Sus movimientos, incluso cuando estaba alarmado, estaban contenidos por una suavidad y una pereza que no carecía de cierta gracia.

Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение.

Si una nube de preocupación proveniente del alma inundaba el rostro, la mirada se nublaba, aparecían pliegues en la frente, comenzaba un juego de dudas, tristeza y miedo; pero rara vez esta ansiedad se solidificaba en una idea definida, y aún más raramente se convertía en una intención.

Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

Toda la ansiedad se disipó con un suspiro y desapareció en apatía o somnolencia.

Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу!

¡Cómo le sentaba la bata de Oblomov a sus rasgos serenos y a su cuerpo mimado!

На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него.

Vestía una túnica de tela persa, una auténtica túnica oriental, sin el más mínimo rastro de Europa, sin borlas, sin terciopelo, sin cintura, muy amplia, de modo que incluso Oblomov podía envolverse en ella dos veces.

Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире.

Las mangas, en consonancia con la omnipresente moda asiática, se ensanchaban cada vez más desde los dedos hasta el hombro.

Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.

Aunque esta túnica había perdido su frescura original y en algunos lugares su brillo natural había sido sustituido por otro adquirido, aún conservaba el brillo de su color oriental y la resistencia de su tejido.

Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

A ojos de Oblomov, la túnica poseía multitud de virtudes invaluables: era suave, flexible; el cuerpo no la sentía puesta; y, como un esclavo obediente, se sometía al más mínimo movimiento del cuerpo.

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

Oblomov nunca usaba corbata ni chaleco en casa, pues amaba los espacios abiertos y la libertad. Sus zapatos eran largos, suaves y anchos; cuando bajaba los pies de la cama al suelo sin mirar, siempre los apoyaba de inmediato.

Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.

Para Ilya Ilyich, tumbarse no era ni una necesidad, como para una persona enferma o una persona que quiere dormir, ni un accidente, como para alguien cansado, ni un placer, como para una persona perezosa: era su estado normal.

Когда он был дома — а он был почти всегда дома, — он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной.

Cuando estaba en casa —y casi siempre estaba en casa— siempre se tumbaba, y siempre en la misma habitación donde lo encontrábamos, que le servía de dormitorio, despacho y sala de estar.

У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мёл кабинет его, чего всякий день не делалось. В тех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.

Tenía tres habitaciones más, pero rara vez las miraba, tal vez por la mañana, e incluso entonces no todos los días, cuando el hombre barría su oficina, cosa que no ocurría a diario. En esas habitaciones, los muebles estaban cubiertos con sábanas y las cortinas corridas.

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами.

La habitación donde yacía Ilya Ilyich parecía, a primera vista, bellamente amueblada. Había un escritorio de caoba, dos sofás tapizados en seda y hermosos biombos bordados con pájaros y frutas que nunca se ven en la naturaleza.

Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

Había cortinas de seda, alfombras, varios cuadros, objetos de bronce, porcelana y muchas cositas preciosas.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них.

Pero el ojo experto de una persona con gusto refinado, con una rápida mirada a todo lo que había allí, habría leído únicamente un deseo de observar de alguna manera el decoro de las inevitables normas de cortesía, solo para deshacerse de ellas.

Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками.

Oblomov, por supuesto, estaba preocupado precisamente por esto cuando limpiaba su oficina. Un gusto refinado no se habría sentido satisfecho con esas pesadas y toscas sillas de caoba y demás cachivaches destartalados.

Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

El respaldo de uno de los sofás se ha hundido y la madera encolada se ha soltado en algunos puntos.

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

Los cuadros, los jarrones y los objetos pequeños tenían exactamente el mismo carácter.

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.

El propio dueño, sin embargo, observaba los muebles de su estudio con tanta frialdad y distracción, como si preguntara con la mirada: "¿Quién trajo y colocó todo esto aquí?". Desde esa mirada tan fría de Oblomov hacia su propiedad, y quizás desde una mirada aún más fría hacia el mismo objeto por parte de su sirviente, Zakhar, el aspecto del estudio, si se examina todo con más detenimiento, resultaba sorprendente por el abandono y la negligencia que reinaban en él.

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них по пыли каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах.

Telarañas, empapadas de polvo, se aferraban a las paredes alrededor de los cuadros formando guirnaldas; los espejos, en lugar de reflejar objetos, parecían más bien tablillas para anotar ideas en el polvo. Las alfombras estaban manchadas.

На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

Había una toalla olvidada en el sofá; era raro que una mañana no se viera un plato con un salero y un hueso roído sobre la mesa, aún sin recoger de la cena de la noche anterior, y migas de pan esparcidas por ahí.

Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет — так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия.

Si no fuera por este plato, y la pipa recién fumada apoyada contra la cama, o el propio dueño tumbado sobre ella, uno podría pensar que aquí no vive nadie; todo estaba tan polvoriento, descolorido y, en general, carente de cualquier rastro de presencia humana.

На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.

Es cierto que había dos o tres libros abiertos en los estantes, un periódico tirado por ahí y un tintero con plumas sobre el escritorio; pero las páginas en las que estaban abiertos los libros estaban cubiertas de polvo y amarillentas; era obvio que habían sido abandonadas hacía mucho tiempo; el periódico era del año pasado, y si mojabas una pluma en el tintero, lo único que saldría de ella sería el zumbido de una mosca asustada.

Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.

Ilya Ilyich se despertó inusualmente temprano, alrededor de las ocho. Estaba profundamente preocupado. Su rostro reflejaba alternativamente miedo, melancolía y frustración. Era evidente que libraba una batalla interna, y su mente aún no había encontrado la paz.

Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания.

Lo cierto es que el día anterior Oblomov había recibido una carta de contenido desagradable del anciano de su pueblo.

Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.

Es bien sabido sobre qué tipo de problemas puede escribir el jefe de la aldea: malas cosechas, atrasos, disminución de ingresos, etc. Aunque el jefe había escrito exactamente las mismas cartas a su amo tanto el año pasado como en el tercer año, esta última carta tuvo el mismo efecto que cualquier sorpresa desagradable.

Легко ли? Предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах.

¿Fue fácil? Fue necesario pensar en los medios para tomar medidas. Sin embargo, hay que reconocer la preocupación de Ilya Ilyich por sus asuntos.

Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.

Tras la primera carta desagradable del jefe, recibida hace varios años, ya había empezado a idear un plan para introducir diversos cambios y mejoras en la gestión de su finca.

По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой.

Este plan contemplaba la introducción de diversas medidas económicas, policiales y de otra índole. Sin embargo, el plan distaba mucho de estar bien concebido, y las desagradables cartas del anciano del pueblo se repetían anualmente, incitándolo a actuar y, en consecuencia, perturbando la paz.

Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное.

Oblomov se dio cuenta de la necesidad de tomar una decisión antes de completar el plan.

Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует.

En cuanto se despertó, inmediatamente tuvo la intención de levantarse, asearse y, después de tomar un té, pensar con detenimiento, reflexionar sobre algunas cosas, anotarlas y, en general, ponerse manos a la obra como es debido.

С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более, что ничто не мешает думать и лежа.

Permaneció allí tumbado durante media hora, atormentado por esa intención, pero luego decidió que aún tendría tiempo de hacerlo después del té, y que el té podía tomarse, como de costumbre, en la cama, sobre todo porque nada le impedía pensar mientras estaba acostado.

Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал ее.

Y así lo hizo. Después del té, ya se había levantado de la cama y estaba casi de pie; al mirar sus zapatillas, incluso comenzó a bajar un pie de la cama hacia ellas, pero inmediatamente lo volvió a levantar.

Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся.

Dieron las nueve y media, e Ilya Ilyich se animó.

— Что ж это я в самом деле? — сказал он вслух с досадой. — Надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе, так и...

«¿Qué estoy haciendo realmente?», dijo en voz alta con fastidio. «Necesito saber qué me dice mi conciencia: ¡es hora de ponerse manos a la obra! Simplemente, déjate llevar y…»

— Захар! — закричал он.

"¡Zakhar!", gritó.

В комнате, которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича, послышалось сначала точно ворчанье цепной собаки, потом стук спрыгнувших откуда-то ног.

En la habitación, separada del despacho de Ilya Ilyich únicamente por un pequeño pasillo, se oyó primero el gruñido de un perro encadenado, y luego el sonido de pasos que venían de algún lugar.

Это Захар спрыгнул с лежанки, на которой обыкновенно проводил время, сидя погруженный в дремоту.

Fue Zakhar quien saltó del sofá donde solía pasar el tiempo, sentado y cabeceando.

В комнату вошел пожилой человек, в сером сюртуке, с прорехою под мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете, с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необъятно широкими и густыми русыми с проседью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды.

Un anciano entró en la habitación, vestido con una levita gris con un agujero bajo el brazo del que sobresalía un trozo de camisa, un chaleco gris con botones de latón, un cráneo tan descubierto como una rodilla y unas patillas rubias inmensamente anchas y espesas con canas, cada una de las cuales habría dado para tres barbas.

Захар не старался изменить не только данного ему богом образа, но и своего костюма, в котором ходил в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу.

Zakhar no intentó cambiar ni la imagen que Dios le había dado, ni la ropa que usaba en el pueblo. Su vestimenta estaba hecha según un patrón que había traído del pueblo.

Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.

Le gustaban también el frac y el chaleco grises porque en ese semiuniforme veía un vago recuerdo de la librea que había usado una vez cuando acompañaba a caballeros fallecidos a la iglesia o los visitaba; y la librea, en sus recuerdos, era el único representante de la dignidad de la casa Oblomov.

Более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни.

Nada más le recordaba al anciano la vida plena y apacible del señor en la soledad del pueblo.

Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или живут только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.

Los ancianos han fallecido, los retratos familiares permanecen en casa y, espero, estén guardados en algún lugar del ático; las leyendas sobre la antigua forma de vida y la importancia del apellido se están desvaneciendo o solo viven en la memoria de los pocos ancianos que quedan en el pueblo.

Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, на которые хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренне, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие.

Por eso, el frac gris era tan apreciado por Zakhar: en él, y en otros rasgos conservados en el rostro y los modales del amo, que le recordaban a sus padres, y en sus caprichos, de los que se quejaba tanto en silencio como en voz alta, pero que, sin embargo, respetaba internamente como una manifestación de la voluntad y el derecho del amo, veía débiles atisbos de una grandeza pasada de moda.

Без этих капризов он как-то не чувствовал над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, и преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками и передаваемой из рода в род.

Sin esos caprichos, de alguna manera no sentía la presencia del amo sobre él; sin ellos, nada resucitaría su juventud, el pueblo que habían abandonado hacía mucho tiempo, y las leyendas sobre esta antigua casa, la única crónica conservada por viejos sirvientes, niñeras y enfermeras, y transmitida de generación en generación.

Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, бог знает отчего, все беднел, мельчал и наконец незаметно потерялся между не старыми дворянскими домами.

La familia Oblomov fue en su día rica y famosa en su región, pero luego, quién sabe por qué, se empobreció, se hizo más pequeña y, finalmente, sin que nadie se diera cuenta, se perdió entre las casas nobles no tan antiguas.

Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею.

Solo los sirvientes de cabello canoso de la casa conservaron y se transmitieron entre sí el fiel recuerdo del pasado, atesorándolo como una reliquia sagrada.

Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук. Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых слуг с этим старинным, аристократическим украшением.

Por eso Zakhar amaba tanto su levita gris. Quizás también apreciaba sus patillas porque, de niño, veía a muchos sirvientes ancianos con ese antiguo adorno aristocrático.

Илья Ильич, погруженный в задумчивость, долго не замечал Захара. Захар стоял перед ним молча. Наконец он кашлянул.

Ilya Ilyich, absorto en sus pensamientos, no se percató de la presencia de Zakhar durante un buen rato. Zakhar permaneció de pie frente a él en silencio. Finalmente, se aclaró la garganta.

— Что ты? — спросил Илья Ильич.

—¿Qué ocurre? —preguntó Ilya Ilyich.

— Ведь вы звали?

—Sí que llamaste, ¿verdad?

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — отвечал он потягиваясь. — Поди пока к себе, а я вспомню.

—¿Llamaste? ¿Por qué llamé? ¡No lo recuerdo! —respondió, estirándose—. Vete a tu habitación ahora y ya me acordaré.

Захар ушел, а Илья Ильич продолжал лежать и думать о проклятом письме.

Zakhar se marchó, e Ilya Ilyich permaneció allí tumbado, pensando en la maldita carta.

Прошло с четверть часа.

Transcurrió aproximadamente un cuarto de hora.

— Ну, полно лежать! — сказал он, — надо же встать... А впрочем, дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. — Захар!

—¡Bueno, basta de estar tumbado! —dijo—. Tengo que levantarme... Pero bueno, déjame leer de nuevo con atención la carta del jefe, y luego me levantaré.

Опять тот же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошел, а Обломов опять погрузился в задумчивость. Захар стоял минуты две, неблагосклонно, немного стороной посматривая на барина, и наконец пошел к дверям.

De nuevo el mismo salto y gruñido, más fuerte. Zakhar entró, y Oblomov volvió a sumirse en sus pensamientos. Zakhar permaneció de pie durante dos minutos, mirando con desaprobación al amo, ligeramente de reojo, y finalmente se dirigió a la puerta.

— Куда же ты? — вдруг спросил Обломов.

—¿Adónde vas? —preguntó Oblomov de repente.

— Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте с собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.

"No dices nada, ¿por qué te quedas aquí sin hacer nada?", graznó Zakhar, sin voz, la cual, según dijo, había perdido cazando con perros, cuando cabalgaba con el viejo amo y cuando sentía un fuerte viento soplando en su garganta.

Он стоял вполуоборот среди комнаты и глядел все стороной на Обломова.

Se quedó de pie, medio girado, en medio de la habitación, y no dejaba de mirar de reojo a Oblomov.

— А у тебя разве ноги отсохли, что ты не можешь постоять? Ты видишь, я озабочен — так и подожди! Не залежался еще там? Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел?

¿Se te han atrofiado tanto las piernas que ya no puedes ponerte de pie? Como ves, estoy preocupada, ¡así que espera! ¿No llevas demasiado tiempo tumbada? Busca la carta que me envió ayer el anciano del pueblo. ¿Dónde la has puesto?

— Какое письмо? Я никакого письма не видал, — сказал Захар.

—¿Qué carta? No vi ninguna carta —dijo Zakhar.

— Ты же от почтальона принял его: грязное такое!

- ¡Lo cogiste del cartero: está muy sucio!

— Куда ж его положили — почему мне знать? — говорил Захар, похлопывая рукой по бумагам и по разным вещам, лежавшим на столе.

"¿Dónde lo metieron? ¿Por qué debería saberlo?", dijo Zakhar, palmeando los papeles y otras cosas que había sobre la mesa.

— Ты никогда ничего не знаешь. Там, в корзине, посмотри! Или не завалилось ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор не починена; что б тебе призвать столяра да починить? Ведь ты же изломал. Ни о чем не подумаешь!

— Nunca sabes nada. ¡Mira ahí, en la cesta! ¿O se habrá caído detrás del sofá? El respaldo del sofá sigue sin arreglarse; ¿para qué llamar a un carpintero? Al fin y al cabo, tú lo rompiste. ¡No te importará!

— Я не ломал, — отвечал Захар, — она сама изломалась; не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться.

—Yo no lo rompí —respondió Zakhar—, se rompió solo; no puede durar para siempre: tiene que romperse en algún momento.

Илья Ильич не счел за нужное доказывать противное.

Ilya Ilyich no consideró necesario demostrar lo contrario.

— Нашел, что ли? — спросил он только.

—¿Lo encontraste? —preguntó.

— Вот какие-то письма.

- Aquí hay algunas cartas.

— Не те.

- Esos no.

— Ну, так нет больше, — говорил Захар.

“Bueno, eso ya no es así”, dijo Zakhar.

— Ну хорошо, поди! — с нетерпением сказал Илья Ильич. — Я встану, сам найду.

—¡De acuerdo, adelante! —dijo Ilya Ilyich con impaciencia—. Me levantaré y lo buscaré yo mismo.