Обломов

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

那天早上，在戈罗霍瓦亚大街的一栋大房子里，伊利亚·伊里奇·奥勃洛莫夫躺在他公寓的床上。这栋房子里的人口足以组成一个县城。

Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица.

他大约三十二三岁，中等身高，相貌和善，有一双深灰色的眼睛，但脸上却缺乏任何明确的想法和专注的神情。

Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности.

思绪像一只自由的鸟儿一样在脸上游荡，在眼中扑腾，落在半张的嘴唇上，藏在额头的褶皱里，然后完全消失了，接着，一股漫不经心的光芒均匀地洒满了整张脸。

С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.

他脸上的漫不经心延伸到他整个身体的姿态，甚至延伸到他睡袍的褶皱里。

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки.

有时他的眼神会变得阴沉，仿佛疲惫或厌倦；但疲惫和厌倦都无法片刻抹去他脸上那份温柔，那份温柔不仅是他脸上最主要的、最根本的表情，也是他整个灵魂的表情；他的灵魂在他的眼神、他的微笑、他的头部和手的每一个动作中都如此坦率清晰地闪耀着。

И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой.

一个肤浅、冷漠的人，随意地瞥一眼奥勃洛莫夫，会说：“他一定是个好人，一个傻瓜！”一个更深刻、更富有同情心的人，长时间地看着他的脸，会带着愉悦的微笑，若有所思地走开。

Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого.

伊利亚·伊里奇的肤色既不红润，也不黝黑，更不苍白，而是面色苍白，或者看起来是这样，也许是因为奥勃洛莫夫的身体比同龄人更加臃肿：可能是因为缺乏运动或空气，也可能是两者兼而有之。

Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому свету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

总的来说，从他脖子上哑光的、过白的肤色，小巧丰满的手，柔软的肩膀来看，他的身体对于一个男人来说似乎太女性化了。

Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью.

即使在惊恐之时，他的举止也带着一丝柔和与慵懒，不失为一种优雅。

Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение.

如果忧虑的阴云笼罩了脸庞，目光变得迷离，额头上出现了皱纹，疑虑、悲伤、恐惧交织在一起；但这种焦虑很少会凝结成一个明确的想法，更很少会变成一个意图。

Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

所有的焦虑都随着一声叹息消散，取而代之的是冷漠或困倦。

Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу!

奥勃洛莫夫的睡袍多么衬托他沉稳的面容和娇生惯养的身材啊！

На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него.

他穿着一件波斯布料制成的长袍，一件真正的东方长袍，丝毫没有欧洲的痕迹，没有流苏，没有天鹅绒，没有腰身，非常宽松，以至于奥勃洛莫夫都能把自己裹在里面两层。

Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире.

袖子延续了亚洲一贯的时尚风格，从指尖到肩膀越来越宽。

Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.

虽然这件长袍失去了原有的清新感，有些地方也失去了原有的自然光泽，但仍然保留了东方色彩的鲜艳和面料的结实。

Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

在奥勃洛莫夫看来，这件长袍有很多无比珍贵的优点：它柔软、灵活；穿在身上感觉不到它的存在；它就像一个顺从的奴隶，能够适应身体最轻微的动作。

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

奥勃洛莫夫在家从不穿领带或马甲，因为他喜欢开阔的空间和自由。他的鞋子又长又软又宽；他不用看就能把脚从床上放到地板上，而且总是能稳稳地落在鞋子上。

Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.

对于伊利亚·伊里奇来说，躺下既不是像病人或想睡觉的人那样的必要之举，也不是像疲倦的人那样的意外之举，更不是像懒惰的人那样的乐趣：那是他的正常状态。

Когда он был дома — а он был почти всегда дома, — он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной.

当他在家时——而且他几乎总是在家——他总是躺下，而且总是躺在我们发现他的那个房间里，那个房间既是他的卧室，也是他的办公室和接待室。

У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мёл кабинет его, чего всякий день не делалось. В тех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.

他还有三间房间，但他很少进去，或许早上会去看看，而且也不是每天都去，因为那人会在早上打扫他的办公室，而办公室也不是每天都打扫。那些房间里的​​家具都盖着床单，窗帘也拉上了。

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами.

伊利亚·伊里奇躺着的房间乍一看布置得十分精美。房间里有一张红木书桌，两张丝绸软垫沙发，还有绣着自然界中罕见的鸟兽水果的精美屏风。

Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

里面有丝绸窗帘、地毯、几幅油画、青铜器、瓷器和许多精美的小物件。

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них.

但是，一个品味纯粹的人，只要快速扫一眼这里的一切都，就会发现这里的人只是想以某种方式遵守不可避免的礼仪，然后又想摆脱它们。

Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками.

当然，奥勃洛莫夫在打扫办公室时，满脑子想的都是这件事。这些笨重、笨拙的红木椅子和摇摇晃晃的小摆设，是无法满足高雅品味的。

Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

其中一张沙发的靠背已经下陷，而且有些地方的胶合木板已经松动了。

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

这些画作、花瓶和小物件都具有完全相同的风格。

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.

然而，主人本人却冷漠而心不在焉地看着书房里的陈设，仿佛在用眼神质问：“谁把这些东西搬进来的？”从奥勃洛莫夫对自己的住所如此冷漠的目光，或许从他的仆人扎哈尔更加冷漠的目光来看，如果你仔细观察书房里的一切，就会发现其中弥漫着一种疏于照料和漫不经心的气息。

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них по пыли каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах.

布满灰尘的蛛网像花环一样挂在画作周围的墙壁上；镜子与其说是反射物体，不如说是用来在灰尘上写下备忘录的黑板。地毯上满是污渍。

На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

沙发上放着一条被遗忘的毛巾；几乎每天早上，桌子上都会放着一个盘子，里面装着盐瓶和一根啃过的骨头，这些都是昨晚晚餐留下的，周围还散落着面包屑。

Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет — так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия.

如果不是这只盘子，不是靠在床边刚抽过的烟斗，也不是主人本人躺在上面，人们可能会认为这里没有人居住——一切都布满了灰尘，褪色了，而且总体上缺乏人类存在的痕迹。

На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.

没错，书架上摊开着两三本书，地上放着一份报纸，书桌上放着​​一个墨水瓶和几支笔；但是书页上布满了灰尘，已经泛黄了；很明显，这些书很久以前就被人遗弃了；报纸是去年的；如果你把笔蘸进墨水瓶里，只会飞出一只受惊的苍蝇嗡嗡叫。

Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.

伊利亚·伊里奇醒了，比平时早得多，大约八点钟就醒了。他心事重重，脸上时而恐惧，时而忧郁，时而沮丧。显然，他正经历着内心的挣扎，而他的理智尚未能帮他理清思绪。

Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания.

事实上，就在前一天，奥勃洛莫夫收到了一封来自村里长者的令人不快的信。

Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.

众所周知，村长会写些什么来抱怨：庄稼歉收、拖欠工资、收入减少等等。虽然村长去年和第三年都给他的主人写了完全相同的信，但这最后这封信的效果却和任何不愉快的意外一样。

Легко ли? Предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах.

这容易吗？采取行动需要仔细考虑各种方法。然而，我们必须肯定伊利亚·伊里奇对自身事务的关心。

Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.

几年前，他收到了村长寄来的第一封不愉快的信，从那时起，他就在脑海中开始构思一个计划，要对他的庄园管理进行各种改变和改进。

По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой.

这项计划要求推行各种新的经济、警务和其他措施。但该计划远未周全，村长每年都会写一些令人不快的信件，这促使他采取行动，最终扰乱了村里的安宁。

Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное.

奥勃洛莫夫意识到在完成计划之前需要采取一些果断的行动。

Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует.

他一醒来，就打算立刻起床，洗漱一番，喝点茶，仔细思考，想出一些事情，把它们写下来，然后好好地开始工作。

С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более, что ничто не мешает думать и лежа.

他躺在那里大约半个小时，被这个念头折磨着，但后来他决定喝茶后还有时间做这件事，而且茶可以像往常一样在床上喝，尤其是没有什么能阻止他躺着思考。

Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал ее.

于是他照做了。喝完茶后，他已经从床上起身，几乎要站起来了；他瞥了一眼拖鞋，甚至开始把一只脚从床上放下去，但随即又抬起了脚。

Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся.

九点半到了，伊利亚·伊里奇精神一振。

— Что ж это я в самом деле? — сказал он вслух с досадой. — Надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе, так и...

“我到底在干什么？”他恼火地自言自语道，“我需要扪心自问：是时候认真起来了！放手去做吧，然后……”

— Захар! — закричал он.

“扎哈尔！”他喊道。

В комнате, которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича, послышалось сначала точно ворчанье цепной собаки, потом стук спрыгнувших откуда-то ног.

房间里，与伊利亚·伊里奇的办公室只隔着一条小走廊，先是听到被拴住的狗的咆哮声，然后听到从某个地方传来脚步声。

Это Захар спрыгнул с лежанки, на которой обыкновенно проводил время, сидя погруженный в дремоту.

扎哈尔突然从沙发上跳了起来，他平时总是坐在沙发上打盹。

В комнату вошел пожилой человек, в сером сюртуке, с прорехою под мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете, с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необъятно широкими и густыми русыми с проседью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды.

一位老人走进房间，身穿灰色礼服，腋下有个洞，露出一小块衬衫布料，内搭灰色马甲，上面有黄铜纽扣，头骨光秃秃的，露出膝盖，鬓角又宽又厚，呈金黄色，已经开始泛灰，每一条鬓角都足够长成三把胡子。

Захар не старался изменить не только данного ему богом образа, но и своего костюма, в котором ходил в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу.

扎哈尔不仅没有试图改变上帝赐予他的形象，也没有改变他在村里穿的衣服。他的衣服是按照他从村里带来的样式做的。

Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.

他也喜欢这件灰色礼服和背心，因为在这套半制服中，他隐约看到了自己曾经陪同已故绅士去教堂或拜访时所穿的制服的影子；而在他的记忆中，这套制服是奥勃洛莫夫家族尊严的唯一象征。

Более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни.

没有什么能让他想起村庄荒野中领主曾经过着的广阔而宁静的生活。

Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или живут только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.

老先生们都去世了，家族画像还留在家里，我希望它们现在还躺在阁楼的某个地方；关于过去生活方式和家族姓氏重要性的传说正在消亡，或者只存在于村里剩下的少数老人的记忆中。

Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, на которые хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренне, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие.

这就是为什么扎哈尔对那件灰色礼服如此珍爱：从这件礼服，以及主人脸上和举止中保留的一些其他特征（让人想起他的父母），还有主人的一些怪癖（尽管他私下里和公开地抱怨过，但他内心仍然尊重这些怪癖，认为这是主人意志和权利的体现），他从中看到了逝去的伟大力量的微弱迹象。

Без этих капризов он как-то не чувствовал над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, и преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками и передаваемой из рода в род.

如果没有这些奇思妙想，他似乎就感觉不到自己高高在上的主人；如果没有它们，他的青春、他们早已离开的村庄，以及关于这座古老宅邸的传说——唯一由老仆人、保姆和护士保存并代代相传的编年史——都将不复存在。

Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, бог знает отчего, все беднел, мельчал и наконец незаметно потерялся между не старыми дворянскими домами.

奥勃洛莫夫家族曾经是当地富有且有名望的家族，但后来，不知何故，它变得越来越贫穷、越来越小，最终，在那些并不算古老的贵族家族中，默默无闻地消失了。

Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею.

只有家中那些头发花白的仆人们才将过去的忠实记忆保存下来，并互相传承，视之为神圣的遗物。

Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук. Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых слуг с этим старинным, аристократическим украшением.

这就是扎哈尔如此喜爱他的灰色礼服的原因。或许他也珍视自己的鬓角，因为他小时候经常看到许多老仆人留着这种古老的贵族装饰。

Илья Ильич, погруженный в задумчивость, долго не замечал Захара. Захар стоял перед ним молча. Наконец он кашлянул.

伊利亚·伊里奇陷入沉思，久久没注意到扎哈尔。扎哈尔默默地站在他面前。最后，他清了清嗓子。

— Что ты? — спросил Илья Ильич.

“出什么事了？”伊利亚·伊里奇问道。

— Ведь вы звали?

— 你确实打过电话，对吧？

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — отвечал он потягиваясь. — Поди пока к себе, а я вспомню.

“打电话？我为什么打电话？我不记得了！”他伸了个懒腰回答道。“你先回房间去，我一会儿就想起来。”

Захар ушел, а Илья Ильич продолжал лежать и думать о проклятом письме.

扎哈尔离开了，伊利亚·伊里奇继续躺在那里，想着那封该死的信。

Прошло с четверть часа.

大约过了十五分钟。

— Ну, полно лежать! — сказал он, — надо же встать... А впрочем, дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. — Захар!

“好了，别再躺着了！”他说，“我得起来了……不过，让我再仔细读一遍村长的信，然后我就起来。”

Опять тот же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошел, а Обломов опять погрузился в задумчивость. Захар стоял минуты две, неблагосклонно, немного стороной посматривая на барина, и наконец пошел к дверям.

又是一声同样的跳跃和咆哮，这次更响了。扎哈尔走了进来，奥勃洛莫夫再次陷入沉思。扎哈尔站了两分钟，略微侧着头，带着不满的神情看着师傅，最后走向门口。

— Куда же ты? — вдруг спросил Обломов.

“你要去哪里？”奥勃洛莫夫突然问道。

— Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте с собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.

“你什么也不说，为什么站在这里什么也不做？”扎哈尔沙哑着嗓子说，他的声音已经嘶哑了。他说，他的声音是在和猎犬一起打猎、和老主人一起骑马以及感到一阵强风吹进喉咙时失去的。

Он стоял вполуоборот среди комнаты и глядел все стороной на Обломова.

他半侧身站在房间中央，不停地斜眼看着奥勃洛莫夫。

— А у тебя разве ноги отсохли, что ты не можешь постоять? Ты видишь, я озабочен — так и подожди! Не залежался еще там? Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел?

“你的腿是不是萎缩得站不起来？我很担心——所以你等等！你是不是躺得太久了？找到我昨天收到的村长寄来的信。你把它放哪儿了？”

— Какое письмо? Я никакого письма не видал, — сказал Захар.

“什么信？我没看到任何信啊。”扎哈尔说道。

— Ты же от почтальона принял его: грязное такое!

- 你是从邮递员那里拿的：它太脏了！

— Куда ж его положили — почему мне знать? — говорил Захар, похлопывая рукой по бумагам и по разным вещам, лежавшим на столе.

“他们把他关在哪儿了？我为什么要知道？”扎哈尔一边说着，一边拍了拍桌上散落的文件和其他东西。

— Ты никогда ничего не знаешь. Там, в корзине, посмотри! Или не завалилось ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор не починена; что б тебе призвать столяра да починить? Ведь ты же изломал. Ни о чем не подумаешь!

——你永远不知道会发生什么。看，篮子里！还是掉到沙发后面去了？沙发靠背还没修好，干嘛要叫木匠来修？反正都是你弄坏的，你肯定不会在意的！

— Я не ломал, — отвечал Захар, — она сама изломалась; не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться.

“我没弄坏它，”扎哈尔回答说，“是它自己坏的；它不可能永远存在：它总有一天会坏掉。”

Илья Ильич не счел за нужное доказывать противное.

伊利亚·伊里奇认为没有必要证明相反的情况。

— Нашел, что ли? — спросил он только.

“你找到了吗？”他问。

— Вот какие-то письма.

以下是一些信件。

— Не те.

不是那些。

— Ну, так нет больше, — говорил Захар.

“嗯，现在情况已经不一样了，”扎哈尔说。

— Ну хорошо, поди! — с нетерпением сказал Илья Ильич. — Я встану, сам найду.

“好吧，你去吧！”伊利亚·伊里奇不耐烦地说，“我自己起来去找。”