Анна Каренина

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

所有幸福的家庭都是相似的， 每个不幸的家庭各有各的不幸。

Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме.

奥布隆斯基家里一切都乱成一团。 妻子得知丈夫与曾在他们家任职的法国女家庭教师有染，并告诉丈夫，她不能再与他同住一个屋檐下。

Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами.

这种局面已经持续了第三天，夫妻二人、全家成员和仆人们都感到痛苦不堪。

Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских.

全家人和仆人都觉得继续共同生活毫无意义，连客栈里偶然结识的旅客之间的联系都比他们更紧密。

Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома.

妻子不出自己的房间，丈夫也已经三天没回家。

Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел вчера со двора, во время самого обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.

孩子们像丢了魂一样在屋里乱跑；英国女教师与管家吵了架，写信给朋友，请她帮忙找个新职位；厨子昨天午饭时离家不干了；黑厨娘和车夫都要求结账走人。

На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване.

吵架后的第三天早晨，斯捷潘·阿尔卡季耶维奇·奥布隆斯基公爵——在社交界被称为斯季瓦——照常在八点钟醒来，但不是在妻子的卧室，而是在自己的书房，睡在红皮沙发上。

Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.

他在沙发的弹簧上翻了个身，似乎想再睡一会儿，又紧紧抱住枕头，把脸颊贴在上面；但忽然跳起来，坐在沙发上睁开了眼睛。

«Да, да, как это было? — думал он, вспоминая сон. — Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке.

“对，对，这是怎么回事来着？”他想着，回忆梦境。“是的，怎么回事呢？对了！阿拉宾在达姆施塔特设宴；不，不是在达姆施塔特，是在什么美洲地方。对，但那梦里达姆施塔特在美洲。

Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, — и столы пели: Il mio tesoro и не Il mio tesoro, а что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины», — вспоминал он.

对，阿拉宾在玻璃桌上摆宴席，是的——那些桌子在唱歌：Il mio tesoro，却又不是Il mio tesoro，而是更美的什么曲子，还有些小水瓶，它们竟然是女人。”他回想道。

Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь. «Да, хорошо было, очень хорошо. Много еще что-то там было отличного, да не скажешь словами и мыслями даже наяву не выразишь».

斯捷潘·阿尔卡季耶维奇的眼睛愉快地闪着光，他微笑着陷入沉思。“是啊，真不错，非常好。那梦里还有许多精彩的事，却连用语言都说不出，连清醒时的思想也难以表达。”

И, заметив полосу света, пробившуюся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дивана, отыскал ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли, и по старой, девятилетней привычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, где в спальне у него висел халат.

他看到从呢绒窗帘缝隙射进一道光，便高兴地把腿从沙发上放下，找到了那双妻子去年生日送他的金色皮拖鞋，照往常九年来的习惯，没起身就伸手去拿挂在卧室里的睡袍。

И тут он вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб.

这时他忽然想起，自己为什么不在妻子的卧室而是在书房睡觉；笑容从他脸上消失，他皱起眉头。

«Ах, ах, ах! Ааа!..» — замычал он, вспоминая все, что было. И его воображению представились опять все подробности ссоры с женою, вся безвыходность его положения и мучительнее всего собственная вина его.

“啊，啊，啊！唉……”他呻吟着，回忆起一切往事。他脑海里再次浮现出与妻子争吵的所有细节、自己处境的无路可退，以及最痛苦的——自己的过错。

«Да! она не простит и не может простить. И всего ужаснее то, что виной всему я, виной я, а не виноват. В этом-то вся драма, — думал он. — Ах, ах, ах!» — приговаривал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для себя впечатления из этой ссоры.

“是的！她不会原谅，也不能原谅。最可怕的是，一切都是我的错——错在我身上，但我又不是故意的。这正是悲剧所在。”他想道。“啊，啊，啊！”——他绝望地低语，回忆起这场争吵中最令他痛苦的片刻。

Неприятнее всего была та первая минута, когда он, вернувшись из театра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке, не нашел жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и, наконец, увидал ее в спальне с несчастною, открывшею все, запиской в руке.

最令他难堪的，是那一开始的时刻——他从剧院回来，心情愉快，手里拿着一个大梨子准备送给妻子，却没有在客厅找到她；奇怪的是，也没在书房见到她，最后才在卧室里看到她，她手中拿着那封揭露一切的不幸信件。

Она, эта вечно озабоченная, и хлопотливая, и недалекая, какою он считал ее, Долли, неподвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него.

她——那个他一直认为忙碌、唠叨、头脑简单的多莉——此刻却呆坐着，手中拿着信，脸上露出恐惧、绝望与愤怒的神情，直勾勾地望着他。

— Что это? это? — спрашивала она, указывая на записку.

“这是什么？这是什么？”——她指着信问道。

И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучало Степана Аркадьича не столько самое событие, сколько то, как он ответил на эти слова жены.

而回忆到这一刻时，像常常发生的那样，折磨斯捷潘·阿尔卡季耶维奇的并不是事情本身，而是他当时对妻子那句话的回答。

С ним случилось в эту минуту то, что случается с людьми, когда они неожиданно уличены в чем-нибудь слишком постыдном. Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой после открытия его вины.

那一刻他陷入了人们在突然被揭露可耻行为时的窘境——他来不及调整自己的表情，去面对妻子发现他罪行后的情形。

Вместо того чтоб оскорбиться, отрекаться, оправдываться, просить прощения, оставаться даже равнодушным — все было бы лучше того, что он сделал!

他没有愤慨、否认、辩解、请求原谅，甚至没有保持冷淡——这些都比他实际做的要好！

— его лицо совершенно невольно («рефлексы головного мозга», — подумал Степан Аркадьич, который любил физиологию), совершенно невольно вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой.

——他的脸竟然不由自主地（“大脑反射，”——斯捷潘·阿尔卡季耶维奇想起，他喜欢研究生理学）——不由自主地露出了那种一贯的、亲切的、因此而愚蠢的笑容。

Эту глупую улыбку он не мог простить себе. Увидав эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей горячностью, потоком жестоких слов и выбежала из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа.

这愚蠢的笑容，他至今都无法原谅自己。看到那笑容时，多莉像被针刺一般颤抖，以她一贯的激烈性情，爆发出一连串尖刻的话，然后冲出房间。从那时起，她不愿再见丈夫。

«Всему виной эта глупая улыбка», — думал Степан Аркадьич.

“一切都怪那愚蠢的笑容。”——斯捷潘·阿尔卡季耶维奇想着。

«Но что ж делать? что ж делать?» — с отчаянием говорил он себе и не находил ответа.

“可是怎么办呢？怎么办呢？”——他绝望地问自己，却找不到答案。