Анна Каренина

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

すべての幸せな家庭は互いに似ているが、不幸な家庭はそれぞれのやり方で不幸である。

Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме.

オブロンスキー家ではすべてが混乱していた。妻は夫がかつて家にいたフランス人の家庭教師と関係を持っていたことを知り、夫に同じ家では暮らせないと告げた。

Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами.

この状態はすでに三日続いており、夫婦自身にも、家族全員にも、使用人たちにも苦しく感じられていた。

Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских.

家族も使用人たちも、共に暮らす意味がないと感じており、どこの宿屋でも偶然出会った人々の方が、彼らオブロンスキー家の人々よりも強い絆で結ばれているように思えた。

Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома.

妻は自分の部屋から出ず、夫は三日間家に帰らなかった。

Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел вчера со двора, во время самого обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.

子どもたちは迷子のように家中を走り回り、イギリス人の家庭教師は家政婦と口論して友人に手紙を書き、新しい職を探してくれるよう頼んだ。料理人は昨日の昼食の最中に屋敷を去り、黒人の料理女と御者は辞職を願い出た。

На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване.

口論から三日目の朝、公爵ステパン・アルカージッチ・オブロンスキー――世間ではスティーバと呼ばれていた――は、いつものように午前八時に目を覚ましたが、妻の寝室ではなく、自分の書斎の革張りのソファの上だった。

Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.

彼は自分のふくよかで手入れの行き届いた体をソファのスプリングの上で動かし、再び長く眠ろうとするように、もう一方の腕で枕を抱きしめ、頬を押しつけた。しかし突然飛び起き、ソファに座って目を開けた。

«Да, да, как это было? — думал он, вспоминая сон. — Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке.

「そうだ、そうだ、どうだったっけ？」と彼は夢を思い出しながら考えた。「そうだ、どうだった？ああ！アラービンがダルムシュタットで晩餐会を開いていた。いや、ダルムシュタットではなく、何かアメリカ的な場所だった。そう、でもそこではダルムシュタットがアメリカにあったんだ。

Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, — и столы пели: Il mio tesoro и не Il mio tesoro, а что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины», — вспоминал он.

そう、アラービンはガラスのテーブルで晩餐を開いていた、そうだ、テーブルが歌っていたんだ――Il mio tesoroを、いやIl mio tesoroではなく、もっと素晴らしい何かを。そして小さなデカンタがあって、それが女性たちでもあったのだ」と彼は思い出した。

Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь. «Да, хорошо было, очень хорошо. Много еще что-то там было отличного, да не скажешь словами и мыслями даже наяву не выразишь».

ステパン・アルカージッチの目は楽しげに輝き、彼は微笑みながら考え込んだ。「ああ、よかった、本当によかった。ほかにもたくさん素晴らしいことがあったけれど、言葉にも思考にもできない。」

И, заметив полосу света, пробившуюся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дивана, отыскал ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли, и по старой, девятилетней привычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, где в спальне у него висел халат.

そしてフェルトのカーテンの隙間から差し込む光の筋に気づくと、彼は陽気にソファから足を下ろし、去年の誕生日に妻が贈ってくれた金色の革で作られた刺繍入りのスリッパを足で探し、九年来の癖で立ち上がらずに手を伸ばして、寝室に掛けてあるガウンを取ろうとした。

И тут он вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб.

その時突然、なぜ自分が妻の寝室ではなく書斎で寝ているのかを思い出した。笑みが顔から消え、彼は額にしわを寄せた。

«Ах, ах, ах! Ааа!..» — замычал он, вспоминая все, что было. И его воображению представились опять все подробности ссоры с женою, вся безвыходность его положения и мучительнее всего собственная вина его.

「ああ、ああ、ああ！あああっ！」と彼はうめき、すべてを思い出した。そして彼の想像には再び、妻との口論のすべての細部、自分の立場の絶望、そして何よりも自分の罪がよみがえった。

«Да! она не простит и не может простить. И всего ужаснее то, что виной всему я, виной я, а не виноват. В этом-то вся драма, — думал он. — Ах, ах, ах!» — приговаривал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для себя впечатления из этой ссоры.

「そうだ！彼女は許さないし、許せない。そして何より恐ろしいのは、すべての原因が自分にあることだ。自分が悪いのだ、でも本当の意味では悪くない。それが悲劇なんだ」と彼は考えた。「ああ、ああ、ああ！」と彼は絶望的に言いながら、この争いで最もつらかった瞬間を思い出した。

Неприятнее всего была та первая минута, когда он, вернувшись из театра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке, не нашел жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и, наконец, увидал ее в спальне с несчастною, открывшею все, запиской в руке.

最も不快だったのは、彼が劇場から楽しげに帰ってきて、妻への大きな洋梨を手にしていたその最初の瞬間だった。居間に妻がいないことに驚き、書斎にもいなかった。そしてついに寝室で、すべてを暴露する不幸な手紙を手にして座っている彼女を見つけた。

Она, эта вечно озабоченная, и хлопотливая, и недалекая, какою он считал ее, Долли, неподвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него.

彼がいつも、心配性で落ち着きがなく、あまり賢くないと思っていたあのドリーは、手紙を握ったまま動かず、恐怖と絶望と怒りの表情で彼を見つめていた。

— Что это? это? — спрашивала она, указывая на записку.

「これは何？これ？」と彼女は手紙を指さして言った。

И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучало Степана Аркадьича не столько самое событие, сколько то, как он ответил на эти слова жены.

そしてその記憶を思い出すとき、よくあるように、ステパン・アルカージッチを苦しめたのは出来事そのものよりも、妻の言葉にどう答えたかということだった。

С ним случилось в эту минуту то, что случается с людьми, когда они неожиданно уличены в чем-нибудь слишком постыдном. Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой после открытия его вины.

その瞬間、彼に起こったのは、人が恥ずかしいことを突然暴かれた時に起こることだった。彼は自分の罪が露見した後、妻の前でどんな顔をすればいいか準備できていなかった。

Вместо того чтоб оскорбиться, отрекаться, оправдываться, просить прощения, оставаться даже равнодушным — все было бы лучше того, что он сделал!

侮辱することも、否定することも、弁解することも、許しを乞うことも、無関心でいることさえも――それらのどれもが、彼が実際にしたことよりましだった！

— его лицо совершенно невольно («рефлексы головного мозга», — подумал Степан Аркадьич, который любил физиологию), совершенно невольно вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой.

――彼の顔はまったく無意識に（「脳の反射だ」と生理学を好んだステパン・アルカージッチは思った）、まったく無意識に、いつもの親しげで、それゆえ愚かな笑みを浮かべてしまった。

Эту глупую улыбку он не мог простить себе. Увидав эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей горячностью, потоком жестоких слов и выбежала из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа.

この愚かな笑みを、彼は自分で許すことができなかった。その笑みを見たドリーは、まるで肉体的な痛みに襲われたかのように身を震わせ、激しい性格のままに残酷な言葉を浴びせて部屋を飛び出した。それ以来、彼女は夫に会おうとしなかった。

«Всему виной эта глупая улыбка», — думал Степан Аркадьич.

「すべてはあの愚かな笑みのせいだ」とステパン・アルカージッチは思った。

«Но что ж делать? что ж делать?» — с отчаянием говорил он себе и не находил ответа.

「でもどうすればいい？どうすればいい？」と彼は絶望的に自問し、答えを見つけられなかった。