Анна Каренина

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

All happy families are alike; each unhappy family is unhappy in its own way.

Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме.

Everything was in confusion in the Oblonsky house. The wife had discovered that her husband had been involved with the former French governess in their home, and she told her husband that she could not live with him in the same house.

Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами.

This situation had continued for three days and was painfully felt by the spouses themselves, by all members of the family, and by the household staff.

Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских.

All members of the family and the household staff felt that there was no sense in their cohabitation and that people who happened to meet at any inn were more connected to each other than they, the members of the Oblonsky family and household.

Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома.

The wife did not leave her rooms, and the husband had been absent from home for three days.

Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел вчера со двора, во время самого обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.

The children ran all over the house as if lost; the English governess quarreled with the housekeeper and wrote a note to a friend asking her to find her a new position; the cook left the yard yesterday, right during lunch; the black kitchen maid and the coachman demanded their pay.

На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване.

On the third day after the quarrel, Prince Stepan Arkadyevich Oblonsky—Stiva, as he was called in society—woke up at his usual hour, that is, at eight o’clock in the morning, not in his wife’s bedroom, but in his study, on a Morocco leather sofa.

Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.

He turned his full, well-fed body on the sofa springs, as if wishing to fall asleep again for a long time, hugged a pillow tightly on the other side, and pressed his cheek against it; but suddenly he jumped up, sat on the sofa, and opened his eyes.

«Да, да, как это было? — думал он, вспоминая сон. — Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке.

“Yes, yes, how was it? — he thought, recalling the dream. — Yes, how was it? Yes! Alabin gave a dinner in Darmstadt; no, not in Darmstadt, but something American. Yes, but then Darmstadt was in America.

Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, — и столы пели: Il mio tesoro и не Il mio tesoro, а что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины», — вспоминал он.

Yes, Alabin gave a dinner on glass tables, yes,—and the tables sang: Il mio tesoro, and not Il mio tesoro, but something better, and some little decanters, and they were women too,”—he remembered.

Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь. «Да, хорошо было, очень хорошо. Много еще что-то там было отличного, да не скажешь словами и мыслями даже наяву не выразишь».

Stepan Arkadyevich’s eyes gleamed cheerfully, and he fell into thought, smiling. “Yes, it was good, very good. There was still much that was excellent, yes, but it cannot be expressed in words or even in thoughts when awake.”

И, заметив полосу света, пробившуюся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дивана, отыскал ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли, и по старой, девятилетней привычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, где в спальне у него висел халат.

And, noticing a stripe of light breaking in from the side of one of the drapes, he cheerfully swung his legs off the sofa, found with them the shoes his wife had sewn (a gift for his birthday last year), made of golden Morocco leather, and, by an old, nine-year habit, without getting up, reached with his hand to the place where his robe hung in the bedroom.

И тут он вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб.

And suddenly he remembered why and how he was sleeping not in his wife’s bedroom, but in the study; the smile disappeared from his face, and he frowned.

«Ах, ах, ах! Ааа!..» — замычал он, вспоминая все, что было. И его воображению представились опять все подробности ссоры с женою, вся безвыходность его положения и мучительнее всего собственная вина его.

“Ah, ah, ah! Ahh!..” — he moaned, recalling everything that had happened. And his imagination once again pictured all the details of the quarrel with his wife, the hopelessness of his situation, and most painfully, his own guilt.

«Да! она не простит и не может простить. И всего ужаснее то, что виной всему я, виной я, а не виноват. В этом-то вся драма, — думал он. — Ах, ах, ах!» — приговаривал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для себя впечатления из этой ссоры.

“Yes! She will not forgive and cannot forgive. And the worst of all is that it is all my fault, my fault, though I am not guilty. That is the whole drama,” — he thought. — “Ah, ah, ah!” — he kept repeating in despair, recalling the heaviest impressions for himself from this quarrel.

Неприятнее всего была та первая минута, когда он, вернувшись из театра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке, не нашел жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и, наконец, увидал ее в спальне с несчастною, открывшею все, запиской в руке.

The most unpleasant moment was that first minute when, returning from the theater, cheerful and content, with a huge pear for his wife in his hand, he did not find his wife in the drawing room; to his surprise, he did not find her in the study either and finally saw her in the bedroom with an unfortunate note in her hand, having opened everything.

Она, эта вечно озабоченная, и хлопотливая, и недалекая, какою он считал ее, Долли, неподвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него.

She, this eternally worried, busy, and not very clever Dolly, as he considered her, sat motionless with the note in her hand and with an expression of horror, despair, and anger looked at him.

— Что это? это? — спрашивала она, указывая на записку.

— What is this? this? — she asked, pointing at the note.

И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучало Степана Аркадьича не столько самое событие, сколько то, как он ответил на эти слова жены.

And at this memory, as often happens, what tormented Stepan Arkadyevich was not so much the event itself as how he had responded to his wife’s words.

С ним случилось в эту минуту то, что случается с людьми, когда они неожиданно уличены в чем-нибудь слишком постыдном. Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой после открытия его вины.

At that moment, what happened to him was what happens to people when they are unexpectedly caught in something too shameful. He could not prepare his face for the position in which he now stood before his wife after the discovery of his guilt.

Вместо того чтоб оскорбиться, отрекаться, оправдываться, просить прощения, оставаться даже равнодушным — все было бы лучше того, что он сделал!

Instead of being offended, denying, justifying himself, asking for forgiveness, or even remaining indifferent — everything would have been better than what he did!

— его лицо совершенно невольно («рефлексы головного мозга», — подумал Степан Аркадьич, который любил физиологию), совершенно невольно вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой.

— His face, completely involuntarily (“reflexes of the brain,” thought Stepan Arkadyevich, who loved physiology), completely involuntarily suddenly smiled with the usual, kind, and therefore foolish smile.

Эту глупую улыбку он не мог простить себе. Увидав эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей горячностью, потоком жестоких слов и выбежала из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа.

He could not forgive himself for this foolish smile. Seeing this smile, Dolly shuddered as if from physical pain, erupted, with her usual warmth, into a stream of harsh words, and ran out of the room. From that moment she did not want to see her husband.

«Всему виной эта глупая улыбка», — думал Степан Аркадьич.

“This foolish smile is to blame for everything,” — thought Stepan Arkadyevich.

«Но что ж делать? что ж делать?» — с отчаянием говорил он себе и не находил ответа.

“But what to do? what to do?” — he said to himself in despair, finding no answer.