Капитанская дочка

Береги честь смолоду.

Take care of your honor from a young age.

Пословица.

Proverb.

— Был бы гвардии он завтра ж капитан.

— He would be a captain of the guard tomorrow.

— Того не надобно; пусть в армии послужит.

- That is not necessary; let him serve in the army.

— Изрядно сказано! пускай его потужит...

- Well said! Let him grieve...

Да кто его отец?

Who is his father?

Княжнин.

Knyazhnin.

Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17.. году. С тех пор жил он в своей Симбирской деревне, где и женился на девице Авдотье Васильевне Ю., дочери бедного тамошнего дворянина.

My father, Andrei Petrovich Grinev, served under Count Minich in his youth and retired as a premier major in 17. From then on he lived in his Simbirsk village, where he married a young woman, Avdotya Vasilievna Yu., the daughter of a poor local nobleman.

Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли во младенчестве.

There were nine of us children. All my brothers and sisters died in infancy.

Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя В., близкого нашего родственника.

While my mother was still pregnant with me, I was already enrolled in the Semenovsky Regiment as a sergeant, by the grace of Major of the Guards Prince V., a close relative of ours.

Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук. В то время воспитывались мы не по-нонешнему.

If, against all odds, my mother had given birth to a daughter, Father would have reported the death of the missing sergeant to the proper authorities, and that would have been the end of it. I was considered to be on leave until I finished my studies. We were raised differently back then.

С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля.

At the age of five, I was entrusted to the groom Savelich, who, for my sober behavior, was granted the title of "guy." Under his supervision, at twelve years old, I learned to read and write Russian and could very well judge the qualities of a greyhound.

В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина и прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу.

At this time, my father hired a Frenchman for me, Monsieur Beaupré, who had been brought from Moscow along with a year's supply of wine and olive oil. Savelich was very displeased with his arrival.

«Слава богу, — ворчал он про себя, — кажется, дитя умыт, причесан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги и нанимать мусье, как будто и своих людей не стало!»

"Thank God," he grumbled to himself, "it seems the child is washed, combed, and fed. What a waste of money, hiring a monsieur, as if we don't even have our own people!"

Бопре в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом приехал в Россию pour etre outchitel, не очень понимая значение этого слова. Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности.

Beaupré was a barber in his homeland, then a soldier in Prussia, then came to Russia as a barber, not really understanding the meaning of the word. He was a good fellow, but flighty and dissolute to the extreme.

Главною его слабостию была страсть к прекрасному полу; нередко за свои нежности получал он толчки, от которых охал по целым суткам. К тому же не был он (по его выражению) и врагом бутылки, т. е. (говоря по-русски) любил хлебнуть лишнее.

His greatest weakness was a passion for the fair sex; often, his tenderness would earn him a shove that would make him groan for days on end. Moreover, he was not (as he put it) an enemy of the bottle, that is, (to put it in Russian) he loved to drink a little too much.

Но как вино подавалось у нас только за обедом, и то по рюмочке, причем учителя обыкновенно и обносили, то мой Бопре очень скоро привык к русской настойке и даже стал предпочитать ее винам своего отечества, как не в пример более полезную для желудка.

But since wine was served at our place only at dinner, and then only by the glass, and the teachers usually passed it around, my Beaupré very quickly got used to the Russian liqueur and even began to prefer it to the wines of his own country, as being much healthier for the stomach.

Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочел наскоро выучиться от меня кое-как болтать по-русски, — и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу.

We hit it off right away, and although his contract obligated him to teach me French, German, and all the sciences, he preferred to quickly learn a smattering of Russian from me—and then we each went about our own business. We lived in perfect harmony.

Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому случаю:

I didn't want another mentor. But fate soon separated us, and for this reason:

Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь в преступной слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность.

The laundress Palashka, a fat and pockmarked girl, and the one-eyed cowherd Akulka somehow agreed to throw themselves at their mother’s feet at the same time, blaming themselves for their criminal weakness and tearfully complaining about the monsieur who had seduced their inexperience.

Матушка шутить этим не любила и пожаловалась батюшке. У него расправа была коротка. Он тотчас потребовал каналью француза. Доложили, что мусье давал мне свой урок. Батюшка пошел в мою комнату. В это время Бопре спал на кровати сном невинности.

Mother didn't like to joke about this and complained to Father. His reprisal was short-lived. He immediately demanded the French scoundrel. It was reported that Monsieur was giving me his lesson. Father went to my room. Meanwhile, Beaupré was sleeping the sleep of innocence on his bed.

Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Москвы географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги.

I was busy. You should know that a geographical map had been ordered from Moscow for me. It hung on the wall, unused, and had long tempted me with its width and the quality of its paper.

Я решился сделать из нее змей и, пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды.

I decided to make a kite out of it and, taking advantage of Beaupré's sleep, set to work. Father came in just as I was attaching the bast tail to the Cape of Good Hope.

Увидя мои упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к Бопре, разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Бопре в смятении хотел было привстать и не мог: несчастный француз был мертво пьян. Семь бед, один ответ.

Seeing me practicing geography, the priest tugged my ear, then ran to Beaupré, woke him up rather carelessly, and began to shower him with reproaches. Confused, Beaupré tried to sit up but couldn't: the unfortunate Frenchman was dead drunk. Seven troubles, one answer.

Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей и в тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и кончилось мое воспитание.

Father lifted him from the bed by the collar, pushed him out the door, and that same day chased him out of the yard, to Savelich's indescribable joy. That was the end of my education.

Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя переменилась.

I lived a young life, chasing pigeons and playing leapfrog with the boys from the yard. Meanwhile, I turned sixteen. Then my fate changed.

Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный календарь, ежегодно им получаемый.

One autumn day, my mother was making honey jam in the living room, and I, licking my lips, watched the bubbling foam. Father was by the window, reading the Court Calendar, which he received annually.

Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это производило в нем всегда удивительное волнение желчи.

This book always had a strong influence on him: he never reread it without special participation, and reading it always produced in him an amazing excitement of bile.

Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам.

His mother, who knew all his customs and habits by heart, always tried to shove the unfortunate book as far away as possible, and thus the Court Calendar would sometimes not catch his eye for entire months.

Зато, когда он случайно его находил, то, бывало, по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак, батюшка читал Придворный календарь, изредка пожимая плечами и повторяя вполголоса: «Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!..

But when he did find it by chance, he would sometimes hold it for hours at a time. So, Father would read the Court Calendar, occasionally shrugging his shoulders and repeating in a low voice: "Lieutenant General! He was a sergeant in my company!

Обоих российских орденов кавалер!.. А давно ли мы...» Наконец батюшка швырнул календарь на диван и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.

A knight of both Russian orders!.. And how long ago have we...” Finally, the priest threw the calendar on the sofa and sank into a reverie that did not bode well.

Вдруг он обратился к матушке: «Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?»

Suddenly he turned to his mother: “Avdotya Vasilievna, how old is Petrusha?”

— Да вот пошел семнадцатый годок, — отвечала матушка. — Петруша родился в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Гарасимовна, и когда еще...

"Well, he's already turned seventeen," Mother replied. "Petrushka was born the same year Aunt Nastasya Garasimovna went blind, and when..."

«Добро, — прервал батюшка, — пора его в службу. Полно ему бегать по девичьим да лазить на голубятни».

"Very well," interrupted the priest, "it's time for him to go to work. He's had enough of running around the girls' rooms and climbing into dovecotes."

Мысль о скорой разлуке со мною так поразила матушку, что она уронила ложку в кастрюльку, и слезы потекли по ее лицу. Напротив того, трудно описать мое восхищение.

The thought of my imminent separation so shocked my mother that she dropped her spoon into the saucepan and tears streamed down her face. On the contrary, it's hard to describe my delight.

Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что, по мнению моему, было верхом благополучия человеческого.

The thought of service merged in me with thoughts of freedom and the pleasures of St. Petersburg life. I imagined myself an officer in the guards, which, in my opinion, was the height of human well-being.

Батюшка не любил ни переменять свои намерения, ни откладывать их исполнение. День отъезду моему был назначен. Накануне батюшка объявил, что намерен писать со мною к будущему моему начальнику, и потребовал пера и бумаги.

Father didn't like to change his plans or postpone their fulfillment. The day of my departure was set. The day before, Father announced that he intended to write with me to my future superior and demanded pen and paper.

— Не забудь, Андрей Петрович, — сказала матушка, — поклониться и от меня князю Б.; я, дескать, надеюсь, что он не оставит Петрушу своими милостями.

“Don’t forget, Andrei Petrovich,” said mother, “to send my regards to Prince B.; I hope, as you say, that he will not abandon Petrusha with his favors.”

— Что за вздор! — отвечал батюшка нахмурясь. — К какой стати стану я писать к князю Б.?

"What nonsense!" replied the priest, frowning. "Why should I write to Prince B.?"

— Да ведь ты сказал, что изволишь писать к начальнику Петруши?

- But you said that you would like to write to Petrusha’s boss?

— Ну, а там что?

- Well, what's there?

— Да ведь начальник Петрушин — князь Б. Ведь Петруша записан в Семеновский полк.

- But the chief of Petrushin is Prince B. After all, Petrushin is enrolled in the Semenovsky Regiment.

— Записан! А мне какое дело, что он записан? Петруша в Петербург не поедет. Чему научится он, служа в Петербурге? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон.

— He's signed up! And what do I care that he's signed up? Petrusha won't go to Petersburg. What will he learn serving in Petersburg? To spend money and be a rake? No, let him serve in the army, and pull the strap, and smell gunpowder, and be a soldier, not a charlatan.

Записан в гвардии! Где его пашпорт? подай его сюда.

He's registered in the guards! Where's his passport? Give it here.

Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся в ее шкатулке вместе с сорочкою, в которой меня крестили, и вручила его батюшке дрожащею рукою. Батюшка прочел его со вниманием, положил перед собою на стол и начал свое письмо.

Mother found my passport, which she kept in her jewelry box along with the shirt I was baptized in, and handed it to Father with a trembling hand. Father read it attentively, placed it on the table in front of him, and began his letter.

Любопытство меня мучило: куда ж отправляют меня, если уж не в Петербург? Я не сводил глаз с пера батюшкина, которое двигалось довольно медленно.

I was tormented by curiosity: where were they sending me, if not to St. Petersburg? I kept my eyes on my father's pen, which moved rather slowly.

Наконец он кончил, запечатал письмо в одном пакете с паспортом, снял очки и, подозвав меня, сказал: «Вот тебе письмо к Андрею Карловичу Р., моему старинному товарищу и другу. Ты едешь в Оренбург служить под его начальством».

Finally, he finished, sealed the letter in the same envelope with his passport, took off his glasses, and, calling me over, said: “Here’s a letter for Andrei Karlovich R., my old comrade and friend. You’re going to Orenburg to serve under his command.”

Итак, все мои блестящие надежды рушились! Вместо веселой петербургской жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за минуту думал я с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастием. Но спорить было нечего.

So, all my brilliant hopes were dashed! Instead of the joyful life of St. Petersburg, boredom awaited me in a remote and remote place. The service I had thought about with such delight a moment before now seemed a grave misfortune. But there was no arguing.

На другой день поутру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чемодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства. Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне: «Прощай, Петр.

The next morning, a traveling wagon was brought up to the porch; they packed it with a suitcase, a small cellar with tea utensils, and bundles of buns and pies, the last tokens of domestic indulgence. My parents blessed me. Father said to me: "Farewell, Peter.

Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду».

Serve faithfully to whomever you swear allegiance; obey your superiors; do not chase after their favors; do not beg for service; do not make excuses to avoid service; and remember the proverb: take care of your clothes from the beginning, and your honor from your youth."

Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей. Надели на меня заячий тулуп, а сверху лисью шубу. Я сел в кибитку с Савельичем и отправился в дорогу, обливаясь слезами.

Mother, in tears, told me to take care of my health and Savelich to look after the child. They dressed me in a hare-skin coat and a fox fur coat over it. I got into the kibitka with Savelich and set off on the road, streaming with tears.

В ту же ночь приехал я в Симбирск, где должен был пробыть сутки для закупки нужных вещей, что и было поручено Савельичу. Я остановился в трактире. Савельич с утра отправился по лавкам.

That same night, I arrived in Simbirsk, where I was supposed to stay for a day to buy the necessary things, which had been entrusted to Savelich. I stayed at an inn. Savelich went shopping in the morning.

Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам. Вошед в биллиардную, увидел я высокого барина лет тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке и с трубкой в зубах.

Bored of looking out the window at the dirty alley, I wandered through all the rooms. Entering the billiard room, I saw a tall gentleman of about thirty-five, with a long black mustache, wearing a robe, holding a cue in his hand and a pipe in his teeth.

Он играл с маркером, который при выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть под биллиард на четверинках. Я стал смотреть на их игру.

He played with a marker who, when he won, drank a shot of vodka, and when he lost, had to crawl under the billiard table on all fours. I started watching them play.

Чем долее она продолжалась, тем прогулки на четверинках становились чаще, пока наконец маркер остался под биллиардом. Барин произнес над ним несколько сильных выражений в виде надгробного слова и предложил мне сыграть партию. Я отказался по неумению.

The longer it went on, the more frequent the crawling became, until finally the marker was left under the billiard table. The master uttered a few strong words over it, like a eulogy, and invited me to play a game. I declined, owing to my incompetence.

Это показалось ему, по-видимому, странным. Он поглядел на меня как бы с сожалением; однако мы разговорились.

This seemed strange to him. He looked at me as if with regret; however, we got into conversation.

Я узнал, что его зовут Иваном Ивановичем Зуриным, что он ротмистр гусарского полку и находится в Симбирске при приеме рекрут, а стоит в трактире. Зурин пригласил меня отобедать с ним вместе чем бог послал, по-солдатски. Я с охотою согласился.

I learned that his name was Ivan Ivanovich Zurin, that he was a captain in a hussar regiment, and that he was in Simbirsk, receiving recruits, and standing in a tavern. Zurin invited me to dine with him, with whatever God had provided, soldier-style. I eagerly accepted.

Мы сели за стол. Зурин пил много и потчевал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями.

We sat down at the table. Zurin drank heavily and treated me to a few, saying that I needed to get used to the service; he told me army jokes that nearly made me laugh out loud, and we rose from the table as perfect friends.

Тут вызвался он выучить меня играть на биллиарде. «Это, — говорил он, — необходимо для нашего брата служивого. В походе, например, придешь в местечко — чем прикажешь заняться? Ведь не все же бить жидов.

Then he offered to teach me how to play billiards. "This," he said, "is essential for our fellow soldiers. For example, on a campaign, if you come to a small town, what are you supposed to do? After all, you can't just beat up Jews."

Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть!» Я совершенно был убежден и с большим прилежанием принялся за учение.

You will be forced to go to the tavern and start playing billiards; and for that you need to know how to play!” I was completely convinced and set about learning with great diligence.

Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам и, после нескольких уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка.

Zurin loudly encouraged me, marveled at my rapid success and, after a few lessons, suggested that I play for money, one penny at a time, not to win, but just so as not to play for free, which, according to him, is the worst habit.

Я согласился и на то, а Зурин велел подать пуншу и уговорил меня попробовать, повторяя, что к службе надобно мне привыкать; а без пуншу что и служба! Я послушался его. Между тем игра наша продолжалась.

I agreed to that too, and Zurin ordered some punch and persuaded me to try it, repeating that I needed to get used to the service; and without punch, what would the service be? I obeyed him. Meanwhile, our game continued.

Чем чаще прихлебывал я от моего стакана, тем становился отважнее. Шары поминутно летали у меня через борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от часу умножал игру, словом — вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю.

The more often I sipped from my glass, the bolder I became. The balls were constantly flying over the side of my glass; I grew heated, scolded the marker, who was counting God knows how, increased the game hour by hour, in short, I behaved like a boy who had broken free.

Между тем время прошло незаметно. Зурин взглянул на часы, положил кий и объявил мне, что я проиграл сто рублей. Это меня немножко смутило. Деньги мои были у Савельича. Я стал извиняться. Зурин меня прервал: «Помилуй! Не изволь и беспокоиться.

Meanwhile, time passed unnoticed. Zurin glanced at his watch, put down his cue, and announced that I'd lost a hundred rubles. This confused me a little. Savelich had my money. I started to apologize. Zurin interrupted me: "Have mercy! Don't bother me."

Я могу и подождать, а покамест поедем к Аринушке».

I can wait, but for now we’ll go to Arinushka.”

Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир.

What do you order? I ended the day as dissolutely as I began it. We dined at Arinushka's. Zurin kept refilling my glass, repeating that I needed to get used to the work. When I got up from the table, I could barely stand; at midnight, Zurin took me to the tavern.

Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось? — сказал он жалким голосом, — где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха не бывало!» — «Молчи, хрыч!

Savelich met us on the porch. He gasped, seeing the unmistakable signs of my zeal for duty. "What's happened to you, sir?" he said in a pitiful voice. "Where did you get this? Good Lord! I've never committed such a sin in my life!" "Shut up, you bastard!

— отвечал я ему, запинаясь, — ты, верно, пьян, пошел спать... и уложи меня».

“I answered him hesitantly, “You’re probably drunk, go to bed... and put me to bed.”

На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние происшествия. Размышления мои прерваны были Савельичем, вошедшим ко мне с чашкою чая. «Рано, Петр Андреич, — сказал он мне, качая головою, — рано начинаешь гулять.

The next day I woke up with a headache, vaguely recalling the events of the previous day. My thoughts were interrupted by Savelich, who came in with a cup of tea. "It's early, Pyotr Andreevich," he said to me, shaking his head, "it's early for you to start walking.

И в кого ты пошел? Кажется, ни батюшка, ни дедушка пьяницами не бывали; о матушке и говорить нечего: отроду, кроме квасу, в рот ничего не изволили брать. А кто всему виноват? проклятый мусье.

And who do you take after? It seems neither your father nor your grandfather were drunkards; and what's more, your mother: from birth, they never touched anything but kvass. And who's to blame for all this? That damned monsieur.

То и дело, бывало, к Антипьевне забежит: „Мадам, же ву при, водкю“. Вот тебе и же ву при! Нечего сказать: добру наставил, собачий сын. И нужно было нанимать в дядьки басурмана, как будто у барина не стало и своих людей!»

Every now and then, he'd run in to Antipyevna: "Madam, I'll have some vodka." Well, I'll have some! What can I say: he taught me a good lesson, the son of a dog. And they had to hire an infidel as an assistant, as if the master didn't have any men of his own!"

Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: «Поди вон, Савельич; я чаю не хочу». Но Савельича мудрено было унять, когда, бывало, примется за проповедь. «Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется.

I felt ashamed. I turned away and said to him: "Get out of here, Savelich; I don't want any tea." But it was hard to calm Savelich down when he would start preaching. "You see, Pyotr Andreyevich, what it's like to be on the loose. My head feels heavy, and I don't even want to eat.

Человек пьющий ни на что не годен... Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»

"A man who drinks is no good for anything... Drink some cucumber brine with honey, but best of all, cure your hangover with half a glass of tincture. Would you like that?"

В это время мальчик вошел и подал мне записку от И. И. Зурина. Я развернул ее и прочел следующие строки:

At that moment, a boy entered and handed me a note from I. I. Zurin. I unfolded it and read the following lines:

«Любезный Петр Андреевич, пожалуйста пришли мне с моим мальчиком сто рублей, которые ты мне вчера проиграл. Мне крайняя нужда в деньгах.

"Dear Pyotr Andreevich, please send me and my boy the hundred rubles you lost to me yesterday. I desperately need the money.

Готовый ко услугам

Ready to serve

Иван Зурин».

Ivan Zurin."

Делать было нечего. Я взял на себя вид равнодушный и, обратясь к Савельичу, который был и денег, и белья, и дел моих рачитель, приказал отдать мальчику сто рублей. «Как! зачем?» — спросил изумленный Савельич.

There was nothing to be done. I assumed an indifferent air and, turning to Savelich, who was the caretaker of my money, linen, and affairs, ordered that the boy be given a hundred rubles. "What! Why?" asked the astonished Savelich.

«Я их ему должен», — отвечал я со всевозможной холодностию. «Должен! — возразил Савельич, час от часу приведенный в большее изумление, — да когда же, сударь, успел ты ему задолжать? Дело что-то не ладно. Воля твоя, сударь, а денег я не выдам».

"I owe him," I replied with all possible coldness. "I owe him!" retorted Savelich, increasingly astonished. "But when, sir, did you manage to owe him? Something's not right. It's your choice, sir, but I won't give you the money."

Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки, и, взглянув на него гордо, сказал: «Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои.

I thought that if I didn’t win an argument with the stubborn old man at this crucial moment, it would be difficult for me to free myself from his tutelage later on, and looking at him proudly, I said: “I am your master, and you are my servant. The money is mine.

Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую не умничать и делать то, что тебе приказывают».

I lost them because that's what I wanted. And I advise you not to be clever and do what you're told."

Савельич так был поражен моими словами, что сплеснул руками и остолбенел. «Что же ты стоишь!» — закричал я сердито. Савельич заплакал. «Батюшка Петр Андреич, — произнес он дрожащим голосом, — не умори меня с печали. Свет ты мой!

Savelich was so shocked by my words that he clasped his hands and stood dumbfounded. "What are you standing there for?" I shouted angrily. Savelich burst into tears. "Father Pyotr Andreevich," he said in a trembling voice, "don't kill me with grief. My light!

послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты пошутил, что у нас и денег-то таких не водится. Сто рублей! Боже ты милостивый!

Listen to me, old man: write to this robber that you were joking, that we don't even have that kind of money. A hundred rubles! Good Lord!

Скажи, что тебе родители крепко-накрепко заказали не играть, окроме как в орехи...» — «Полно врать, — прервал я строго, — подавай сюда деньги или я тебя взашей прогоню».

“Tell them that your parents have strictly ordered you not to play anything except nuts...” “Stop lying,” I interrupted sternly, “give me the money or I’ll throw you out.”

Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира.

Savelich looked at me with deep sorrow and went to collect my debt. I felt sorry for the poor old man, but I wanted to break free and prove I was no longer a child. The money was delivered to Zurin. Savelich hurried to get me out of the damned tavern.

Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.

He arrived with the news that the horses were ready. With a troubled conscience and silent remorse, I left Simbirsk, without saying goodbye to my teacher and not expecting to ever see him again.