Преступление и наказание

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С — м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К — ну мосту.

At the beginning of July, in extremely hot weather, toward evening, a young man came out from his little room, which he rented from tenants in the S— Lane, into the street and slowly, as if in hesitation, set out toward the K— Bridge.

Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице. Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру.

He had successfully avoided meeting his landlady on the stairs. His little room was just under the roof of a tall five-story house and looked more like a cupboard than a lodging.

Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу.

His landlady, from whom he rented this little room with dinner and service, lived one flight lower, in a separate apartment, and each time, on going out to the street, he invariably had to pass by the landlady’s kitchen, almost always wide open onto the stairway.

И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.

And each time the young man, passing by, felt a sort of sickly and cowardly sensation, of which he was ashamed and at which he winced. He was in debt to his landlady and was afraid of meeting her.

Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию.

Not that he was so cowardly and crushed, quite the opposite; but for some time he had been in an irritable and tense condition, resembling hypochondria.

Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой. Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его.

He had sunk so deeply into himself and withdrawn from everyone that he even feared any meeting, not only a meeting with his landlady. He was crushed by poverty; but even his constrained situation had lately ceased to oppress him.

Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься. Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против него.

He had entirely ceased and no longer wished to concern himself with practical matters. In fact, he feared no landlady, whatever she might be plotting against him.

Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто не видал.

But to stop on the stairs, to listen to all sorts of nonsense about all this everyday drivel, which did not concern him in the least, all these demands about payment, threats, complaints, and at the same time to twist and turn, excuse himself, lie—no, better to slip by like a cat down the stairs and make off so that no one saw.

Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его самого поразил по выходе на улицу.

However, this time, his fear of meeting his creditor even surprised him after he reached the street.

«На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь! — подумал он с странною улыбкой. — Гм... да... всё в руках человека, и всё-то он мимо носу проносит, единственно от одной трусости... это уж аксиома...

“What a thing I want to attempt, and at the same time what trifles I am afraid of!—he thought with a strange smile.—Hm... yes... everything is in man’s hands, and all of it he lets slip only out of cowardice... that’s already an axiom...

Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся... А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что ничего не делаю.

Curious, what is it people fear most? A new step, a new own word, that is what they fear most... And besides, I talk too much. That’s why I do nothing, that I talk. Perhaps, though, it is this way too: I talk because I do nothing.

Это я в этот последний месяц выучился болтать, лежа по целым суткам в углу и думая... о царе Горохе. Ну зачем я теперь иду? Разве я способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так, ради фантазии сам себя тешу; игрушки!

This last month I’ve learned to talk, lying all day long in a corner and thinking... about King Pea. Well, why am I going now? Am I really capable of this? Is this serious? Not serious at all. Just, for fantasy’s sake, I amuse myself; toys!

Да, пожалуй что и игрушки!»

Yes, perhaps indeed toys!”

На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, — всё это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши.

On the street the heat was terrible, moreover the stuffiness, the crush, lime dust, scaffolding, brick, dust, and that special summer stench, so well known to every Petersburg dweller without the means to rent a summer cottage—all this at once unpleasantly shook the young man’s already troubled nerves.

Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины.

The unbearable stench from the taverns, especially numerous in that part of the city, and the drunkards constantly encountered, despite the weekday, completed the disgusting and sad coloring of the scene.

Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен.

A feeling of deepest revulsion flashed for a moment over the young man’s fine features. Incidentally, he was remarkably handsome, with beautiful dark eyes, dark blond hair, taller than average, thin and well-built.

Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже не замечая окружающего, да и не желая его замечать.

But soon he sank into a kind of deep thoughtfulness, or rather, into a sort of oblivion, and walked on, already not noticing what surrounded him, nor wanting to notice.

Изредка только бормотал он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам себе признался. В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою мешаются и что он очень слаб: второй день как уж он почти совсем ничего не ел.

Only now and then he muttered something to himself, from his habit of monologues, which he had just admitted to himself. At that very moment he also realized that his thoughts were sometimes confused and that he was very weak: it was the second day he had eaten almost nothing at all.

Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить.

He was so poorly dressed that another man, even one used to it, would have been ashamed to go out on the street by day in such rags. However, the quarter was such that it was hard to surprise anyone with one’s costume.

Близость Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой.

The nearness of Sennaya, the abundance of certain establishments, and, above all, the guild and artisan population crowded in these central Petersburg streets and lanes, sometimes peppered the general panorama with such subjects that it would have been strange to be surprised at meeting some unusual figure.

Но столько злобного презрения уже накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице.

But so much spiteful contempt had already accumulated in the young man’s soul that, in spite of all his sometimes very youthful touchiness, he was least of all ashamed of his rags in the street.

Другое дело при встрече с иными знакомыми или с прежними товарищами, с которыми вообще он не любил встречаться...

It was another matter when meeting certain acquaintances or former comrades, whom he generally disliked encountering...

А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во всё горло, указывая на него рукой, — молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу.

Meanwhile, when one drunk, who for some unknown reason was being carted at that time through the street in a huge wagon harnessed with a huge dray horse, suddenly shouted at him as he drove by: “Hey you, German hatter!”—and bawled at the top of his voice, pointing at him with his hand—the young man suddenly stopped and clutched convulsively at his hat.

Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону. Но не стыд, а совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.

This hat was high, round, a Zimmerman hat, but entirely worn out, completely rusty, full of holes and stains, without a brim, and crushed into the most unsightly shape on one side. But not shame, something else entirely, even resembling fright, seized him.

«Я так и знал! — бормотал он в смущении, — я так и думал! Это уж всего сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа... Смешная, потому и приметная...

“I knew it! — he muttered in embarrassment, — I thought so! This is even worse! Some kind of stupidity, some petty little thing, can ruin the whole plan! Yes, too conspicuous a hat… Funny, and therefore conspicuous…

К моим лохмотьям непременно нужна фуражка, хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за версту заметят, запомнят... главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно быть как можно неприметнее... Мелочи, мелочи главное!..

My rags absolutely need a cap, at least some old flat one, not this monstrosity. Nobody wears such things, they’ll spot it from a mile away, remember it… most importantly, they’ll remember it, ah, and it’s a clue. Here one must be as inconspicuous as possible… Trifles, trifles are the main thing!..

Вот эти-то мелочи и губят всегда и всё...»

It’s always these trifles that ruin everything and everyone…”

Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома: ровно семьсот тридцать. Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень размечтался.

He had only a short way to go; he even knew exactly how many steps from the gate of his house: precisely seven hundred and thirty. Once he had counted them when he had been daydreaming too much.

В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью.

At that time he himself still did not believe in his dreams and only irritated himself with their outrageous, yet temptingly daring nature.

Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, «безобразную» мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя всё еще сам себе не верил.

Now, a month later, he was already beginning to see things differently and, despite all the teasing monologues about his own helplessness and indecision, somehow, almost against his will, began to consider his “outrageous” dream as an undertaking, although he still did not fully trust himself.

Он даже шел теперь делать пробу своему предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало всё сильнее и сильнее.

He was now even going to test his undertaking, and with each step his excitement grew stronger and stronger.

С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в — ю улицу.

With a pounding heart and nervous trembling he approached the enormous house, which faced a ditch with one wall and the south street with the other.

Этот дом стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками — портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч.

This house was entirely divided into small apartments and inhabited by various tradesmen — tailors, locksmiths, cooks, different Germans, young women living independently, minor clerks, and so on.

Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома. Тут служили три или четыре дворника. Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них, и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу.

People coming and going scurried under both gates and in both courtyards of the house. Here worked three or four janitors. The young man was very pleased not to encounter any of them and slipped inconspicuously from the gate to the right, towards the staircase.

Лестница была темная и узкая, «черная», но он всё уже это знал и изучил, и ему вся эта обстановка нравилась: в такой темноте даже и любопытный взгляд был неопасен.

The staircase was dark and narrow, “black,” but he already knew all of this and had studied it, and he liked the whole arrangement: in such darkness even a curious gaze was harmless.

«Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?..» — подумал он невольно, проходя в четвертый этаж.

“If I’m already so afraid at this moment, what would it have been if I had actually reached the thing itself?..” — he thought involuntarily as he climbed to the fourth floor.

Здесь загородили ему дорогу отставные солдаты-носильщики, выносившие из одной квартиры мебель.

Here his path was blocked by retired soldier porters, carrying furniture out of one apartment.

Он уже прежде знал, что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник: «Стало быть, этот немец теперь выезжает, и, стало быть, в четвертом этаже, по этой лестнице и на этой площадке, остается, на некоторое время, только одна старухина квартира занятая.

He already knew that a German family man, an official, had lived in that apartment: “So this German is moving out now, and, therefore, on the fourth floor, along this staircase and on this landing, only the old woman’s apartment remains occupied, for some time.

Это хорошо... на всякой случай...» — подумал он опять и позвонил в старухину квартиру. Звонок брякнул слабо, как будто был сделан из жести, а не из меди. В подобных мелких квартирах таких домов почти всё такие звонки.

That’s good… just in case…” — he thought again and rang the old woman’s apartment. The bell rang weakly, as if it were made of tin, not brass. In such small apartments in houses like these, almost all bells are like that.

Он уже забыл звон этого колокольчика, и теперь этот особенный звон как будто вдруг ему что-то напомнил и ясно представил... Он так и вздрогнул, слишком уже ослабели нервы на этот раз.

He had already forgotten the sound of this bell, and now this particular ring seemed suddenly to remind him of something and made it vividly clear… He shuddered, his nerves too weakened this time.

Немного спустя дверь приотворилась на крошечную щелочку: жилица оглядывала из щели пришедшего с видимым недоверием, и только виднелись ее сверкавшие из темноты глазки. Но увидав на площадке много народу, она ободрилась и отворила совсем.

A little later, the door opened a tiny crack: the tenant looked through the slit at the visitor with visible distrust, only her eyes gleaming from the darkness could be seen. But seeing many people on the landing, she became encouraged and opened the door fully.

Молодой человек переступил через порог в темную прихожую, разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня. Старуха стояла перед ним молча и вопросительно на него глядела.

The young man stepped over the threshold into the dark hallway, divided by a partition, behind which was a tiny kitchen. The old woman stood before him silently, looking at him questioningly.

Это была крошечная, сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая. Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом.

She was a tiny, thin old woman, about sixty, with sharp and angry little eyes, a small sharp nose, and simple hair. Her light blonde, slightly gray hair was slicked with oil.

На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка. Старушонка поминутно кашляла и кряхтела.

Around her thin and long neck, resembling a chicken’s leg, was some flannel rag, and on her shoulders, despite the heat, dangled a tattered and yellowed fur coat. The old woman coughed and grunted every few moments.

Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным взглядом, потому что и в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя недоверчивость.

The young man must have looked at her with some peculiar expression because a flicker of the same distrust suddenly appeared in her eyes again.

— Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц, — поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть любезнее.

— Raskolnikov, student, was here a month ago, — the young man hastened to mutter with a half-bow, remembering that he must be polite.

— Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, — отчетливо проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его лица.

— I remember, sir, I remember very well that you were here, — the old woman spoke distinctly, still keeping her questioning eyes on his face.

— Так вот-с... и опять, по такому же дельцу... — продолжал Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи.

— So, well… and again, for the same sort of matter… — Raskolnikov continued, slightly embarrassed and surprised by the old woman’s distrust.

«Может, впрочем, она и всегда такая, да я в тот раз не заметил», — подумал он с неприятным чувством.

“Perhaps, however, she’s always like this, and I just didn’t notice last time,” — he thought with an unpleasant feeling.

Старуха помолчала, как бы в раздумье, потом отступила в сторону и, указывая на дверь в комнату, произнесла, пропуская гостя вперед:

The old woman was silent for a moment, as if in thought, then stepped aside, pointing to the door into the room, and said, letting the guest pass:

— Пройдите, батюшка.

— Come in, sir.

Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями, геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем.

A small room, into which the young man entered, with yellow wallpaper, geraniums, and muslin curtains on the windows, was at that moment brightly lit by the setting sun.

«И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!..» — как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова, и быстрым взглядом окинул он всё в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение. Но в комнате не было ничего особенного.

“And then, I suppose, the sun will shine just the same!..” — Raskolnikov’s mind flashed as if casually, and he cast a quick glance around the room to study and memorize the arrangement as much as possible. But there was nothing special in the room.

Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке, стульев по стенам да двух-трех грошовых картинок в желтых рамках, изображавших немецких барышень с птицами в руках, — вот и вся мебель.

The furniture, all very old and made of yellow wood, consisted of a sofa with a huge curved wooden back, an oval-shaped round table in front of the sofa, a dressing table with a mirror in the alcove, chairs along the walls, and two or three cheap pictures in yellow frames depicting German young women holding birds in their hands — that was all the furniture.

В углу перед небольшим образом горела лампада. Всё было очень чисто: и мебель, и полы были оттерты под лоск; всё блестело. «Лизаветина работа», — подумал молодой человек. Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире.

In the corner, in front of a small icon, a lamp burned. Everything was very clean: both the furniture and the floors were rubbed to a shine; everything gleamed. “Elizabeth’s work,” — thought the young man. Not a speck of dust could be found anywhere in the apartment.

«Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», — продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую, крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал.

“This kind of cleanliness is only found in evil and old widows,” — Raskolnikov continued to think to himself, and with curiosity glanced at the calico curtain before the door to the second, tiny room, where the old woman’s bed and chest of drawers stood and where he had not yet looked.

Вся квартира состояла из этих двух комнат.

The entire apartment consisted of these two rooms.

— Что угодно? — строго произнесла старушонка, войдя в комнату и по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы глядеть ему прямо в лицо.

— What do you want? — the old woman said strictly, entering the room and still standing directly in front of him to look straight at his face.

— Заклад принес, вот-с! — И он вынул из кармана старые плоские серебряные часы. На оборотной дощечке их был изображен глобус. Цепочка была стальная.

— I’ve brought the pledge, here it is! — And he took from his pocket the old flat silver watch. On its backplate was depicted a globe. The chain was steel.

— Да ведь и прежнему закладу срок. Еще третьего дня месяц как минул.

— But there’s still the term on the previous pledge. It’s been a month since the third day.

— Я вам проценты еще за месяц внесу; потерпите.

— I’ll pay you the interest for another month; bear with me.

— А в том моя добрая воля, батюшка, терпеть или вещь вашу теперь же продать.

— It’s my good pleasure now, sir, whether to endure or to sell your item immediately.

— Много ль за часы-то, Алена Ивановна?

— How much for the watch, Alena Ivanovna?

— А с пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стоит. За колечко вам прошлый раз два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира за полтора рубля можно.

— And with trifles, sir, it’s nothing, practically worthless. Last time I collected two tickets for a ring, and one could buy a new one from a jeweler for a ruble and a half.

— Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовские. Я скоро деньги получу.

— Give four rubles, I’ll redeem it, it’s my father’s. I’ll get money soon.

— Полтора рубля-с и процент вперед, коли хотите-с.

— One and a half rubles and the interest in advance, if you like.

— Полтора рубля! — вскрикнул молодой человек.

— One and a half rubles! — the young man exclaimed.

— Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человек взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался, вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.

— Your will. — And the old woman handed back the watch. The young man took it and became so angry that he almost wanted to leave; but immediately reconsidered, remembering that he had nowhere else to go and that he had come for something else as well.

— Давайте! — сказал он грубо.

— Let’s do it! — he said roughly.

Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за занавески. Молодой человек, оставшись один среди комнаты, любопытно прислушивался и соображал. Слышно было, как она отперла комод. «Должно быть, верхний ящик, — соображал он.

The old woman reached into her pocket for the keys and went to the other room for the curtains. Left alone in the room, the young man listened curiously and reasoned. It was audible how she unlocked the chest of drawers. “It must be the top drawer,” — he reasoned.

— Ключи она, стало быть, в правом кармане носит... Все на одной связке, в стальном кольце... И там один ключ есть всех больше, втрое, с зубчатою бородкой, конечно, не от комода... Стало быть, есть еще какая-нибудь шкатулка, али укладка...

— She keeps the keys, apparently, in the right pocket… All on one ring, in a steel loop… And there’s one key bigger than the rest, triple, with a toothed bit, of course, not from the chest… So there must be some other casket or case…

Вот это любопытно. У укладок всё такие ключи... А впрочем, как это подло всё...»

That’s curious. All the cases have keys like that… But really, how vile it all is…”

Старуха воротилась.

The old woman returned.

— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с. Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало быть, тридцать пять.

— Here, sir: if it’s a ruble a month per ruble, then for one and a half rubles you owe fifteen kopecks, a month in advance. And for the previous two rubles you owe twenty kopecks in advance according to the same calculation. So altogether, it’s thirty-five.

Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.

Now you’ll get only a ruble fifteen kopecks for your watch. Here you go.

— Как! так уж теперь рубль пятнадцать копеек!

— What! Only a ruble fifteen kopecks now!

— Точно так-с.

— Exactly so.

Молодой человек спорить не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или сделать, но как будто он и сам не знал, что именно...

The young man did not argue and took the money. He looked at the old woman and did not hurry to leave, as if he still wanted to say or do something, but it seemed he did not even know what exactly…

— Я вам, Алена Ивановна, может быть, на днях, еще одну вещь принесу... серебряную... хорошую... папиросочницу одну... вот как от приятеля ворочу... — Он смутился и замолчал.

— I might bring you another item in a few days, Alena Ivanovna… a silver one… a good one… a cigarette case… like one I got from a friend… — He blushed and fell silent.

— Ну тогда и будем говорить, батюшка.

— Well then, we shall see, sir.

— Прощайте-с... А вы всё дома одни сидите, сестрицы-то нет? — спросил он как можно развязнее, выходя в переднюю.

— Goodbye… And you sit alone at home, no sister? — he asked as boldly as possible while leaving to the hall.

— А вам какое до нее, батюшка, дело?

— And what business is that of yours, sir?

— Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас... Прощайте, Алена Ивановна!

— Nothing in particular. I just asked. Well then… Goodbye, Alena Ivanovna!

Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это всё более и более увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как будто чем-то внезапно пораженный. И наконец, уже на улице, он воскликнул:

Raskolnikov went out in decisive embarrassment. This embarrassment grew more and more. Descending the stairs, he stopped several times, as if suddenly struck by something. And finally, already on the street, he exclaimed:

«О боже! как это всё отвратительно! И неужели, неужели я... нет, это вздор, это нелепость! — прибавил он решительно. — И неужели такой ужас мог прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце!

“Oh God! How disgusting all this is! And could it be, could it really be me… no, that’s nonsense, it’s absurd! — he added resolutely. — And could such horror come into my mind? What filth my heart is capable of!

Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц...»

The main thing: dirty, nasty, vile, vile!.. And I, for a whole month…”

Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения.

But he could not express his agitation in words or exclamations.

Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей.

The feeling of infinite disgust, which had begun to press and cloud his heart back when he was on his way to the old woman, now reached such a magnitude and became so vividly clear that he did not know where to flee from his own despair.

Он шел по тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился уже в следующей улице. Оглядевшись, он заметил, что стоит подле распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный этаж.

He walked along the sidewalk like a drunk, ignoring and bumping into passersby, and only realized it on the next street. Looking around, he noticed he was standing near a tavern, whose entrance was down a staircase from the sidewalk, to the basement floor.

Из дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольников тотчас же спустился вниз.

From the doors, at that very moment, two drunk men came out, supporting and cursing each other as they climbed to the street. Without thinking long, Raskolnikov immediately went down.

Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он относил и к тому, что был голоден.

He had never before entered a tavern, but now his head was spinning, and moreover, a burning thirst tormented him. He wanted to drink cold beer, especially since he attributed his sudden weakness to hunger.

Он уселся в темном и грязном углу, за липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же всё отлегло, и мысли его прояснели. «Всё это вздор, — сказал он с надеждой, — и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство!

He sat in a dark and dirty corner, at a sticky table, ordered beer, and greedily drank the first glass. Immediately everything felt lighter, and his thoughts cleared. “All this is nonsense,” — he said hopefully, — “and there was nothing to be embarrassed about! Just a physical disorder!

Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, — и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения!

A single glass of beer, a piece of dry bread, — and in an instant, the mind strengthens, thought clarifies, intentions harden!

Тьфу, какое всё это ничтожество!..» Но, несмотря на этот презрительный плевок, он глядел уже весело, как будто внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул глазами присутствующих.

Bah, what all this trifling is!..” But despite this contemptuous sneer, he already looked cheerful, as if suddenly freed from some terrible burden, and glanced around at the others present in a friendly way.

Но даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал, что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.

But even at that moment, he vaguely sensed that this susceptibility to better things was also pathological.

В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух пьяных, что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая ватага, человек в пять, с одною девкой и с гармонией. После них стало тихо и просторно.

At that time, there were few people left in the tavern. Besides the two drunkards who had appeared on the stairs, a whole group of about five people, including one girl with a harmonium, came out behind them at once. After them it became quiet and spacious.

Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке и с седою бородой, очень захмелевший, задремавший на лавке и изредка, вдруг, как бы спросонья, начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:

Remaining were: one slightly tipsy man, sitting with his beer, looking like a petty bourgeois; his companion, fat, huge, in a Siberian coat and with a gray beard, very drunk, dozing on the bench, occasionally, as if half-asleep, snapping his fingers, spreading his hands, and bouncing slightly with his upper body without leaving the bench, singing some nonsense, trying to remember verses, like:

Целый год жену ласкал,

For a whole year he caressed his wife,

Цел-лый год же-ну лас-кал...

For a whole year he caressed his wi-fe…

Или вдруг, проснувшись, опять:

Or suddenly, waking up again:

По Подьяческой пошел,

He went along Pod’yacheskaya,

Свою прежнюю нашел...

Found his former one…

Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника.

But no one shared his joy; his silent companion watched all these outbursts even with hostility and distrust. There was also another man, appearing somewhat like a retired official.

Он сидел особо, перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как будто в некотором волнении.

He sat separately, in front of his glass, occasionally sipping and looking around. He too seemed somewhat agitated.