Преступление и наказание

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С — м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К — ну мосту.

七月初め、異常に暑い時期の夕方、一人の青年が、S—横町で間借りしていた自分の小部屋から街へ出て、ゆっくりと、まるで迷っているかのように、K—橋へ向かった。

Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице. Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру.

彼は階段で大家との出会いを幸運にも避けることができた。彼の小部屋は五階建ての高い建物の屋根裏にあり、アパートというよりも戸棚のようだった。

Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу.

彼の大家は、彼がそこから食事と世話付きでこの小部屋を借りていたが、一階下の別のアパートに住んでおり、街へ出るたびに、彼は必ず大家の台所の前を通らなければならなかった。その台所はほとんどいつも階段に向かって開け放たれていた。

И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.

そして青年は通るたびに、ある種の病的で臆病な感覚を覚え、それを恥じ、顔をしかめていた。彼は大家に借金があり、彼女と会うのを恐れていた。

Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию.

彼がそんなに臆病で打ちのめされていたわけではなく、むしろ全く逆だった。しかしある時期から、彼は憂鬱症に似た苛立ちと緊張状態にあった。

Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой. Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его.

彼は自分の中に深く沈み込み、みんなから孤立して、どんな出会いでも、大家との出会いだけでなく、恐れるようになった。彼は貧困に押し潰されていた。しかし最近では、窮屈な境遇でさえ彼を苦しめることはなくなった。

Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься. Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против него.

日々の用事にはもう全く取り組まなくなり、取り組みたくもなかった。実際のところ、大家が彼に対して何を企んでいようと、彼は恐れていなかった。

Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто не видал.

しかし階段で立ち止まり、日常のくだらないことについてのあらゆる馬鹿げたことを聞き、自分には全く関係のないそんな些細なことについて、支払いについての要求、脅し、愚痴を聞き、その間自分は言い逃れをし、謝り、嘘をつかなければならない—いや、むしろ階段を猫のようにこっそり滑り抜けて、誰にも見られないように逃げ出す方がましだった。

Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его самого поразил по выходе на улицу.

しかし、今回は債権者との出会いへの恐怖が、街に出た彼自身を驚かせた。

«На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь! — подумал он с странною улыбкой. — Гм... да... всё в руках человека, и всё-то он мимо носу проносит, единственно от одной трусости... это уж аксиома...

「どんなことを企もうとしているのに、同時にこんなつまらないことを恐れているのか！」彼は奇妙な微笑みを浮かべて思った。「うむ...そうだ...すべては人の手の中にあるのに、人は臆病さだけのために、すべてを鼻先で見逃してしまう...これはもう公理だ...

Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся... А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что ничего не делаю.

興味深いことに、人々は何を最も恐れているのだろうか？新しい一歩、新しい自分の言葉を最も恐れている...それにしても、私はあまりにも多く喋りすぎる。喋るから何もしないのだ。いや、むしろそうかもしれない：何もしないから喋るのだ。

Это я в этот последний месяц выучился болтать, лежа по целым суткам в углу и думая... о царе Горохе. Ну зачем я теперь иду? Разве я способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так, ради фантазии сам себя тешу; игрушки!

この最後の一ヶ月で、私は隅で丸一日寝転がって...ゴロー王について考えながら、喋ることを覚えた。なぜ今私は行くのか？私にそんなことができるのか？これは真剣なことなのか？全然真剣ではない。そう、空想のために自分を慰めているだけだ；おもちゃだ！

Да, пожалуй что и игрушки!»

そう、おもちゃかもしれない！」

На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, — всё это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши.

街では恐ろしい暑さが立ち込め、その上むし暑く、雑踏があり、至る所に石灰、足場、煉瓦、埃、そしてダーチャを借りる余裕のないペテルブルク市民なら誰でも知っているあの特別な夏の悪臭があった—これらすべてが一度に、ただでさえ動揺していた青年の神経を不快に震わせた。

Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины.

この街のこの地区に特に多い酒場からの耐え難い悪臭と、平日にもかかわらず絶えず出会う酔っ払いが、この光景の嫌悪すべく悲しい色調を完成させた。

Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен.

深い嫌悪感が青年の繊細な顔立ちに一瞬よぎった。ちなみに、彼は並外れて美しく、美しい黒い瞳、栗色の髪、平均以上の身長で、細身で端正だった。

Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже не замечая окружающего, да и не желая его замечать.

しかしすぐに彼は深い物思いに、むしろある種の忘我状態に陥り、もはや周囲に注意を払わず、注意を払おうとも思わずに歩いて行った。

Изредка только бормотал он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам себе признался. В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою мешаются и что он очень слаб: второй день как уж он почти совсем ничего не ел.

時折、独り言を言う癖から、何かを呟くだけだった。その癖を彼は今自分で認めた。この瞬間、彼自身も自分の考えが時々混乱し、自分が非常に弱っていることを自覚していた：もう二日間、彼はほとんど何も食べていなかった。

Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить.

彼はひどくみすぼらしい格好をしていて、他の人なら、たとえ慣れた人でも、昼間にそんなぼろを着て街に出るのを恥じただろう。しかし、この地区は衣装で誰かを驚かせるのが難しいような場所だった。

Близость Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой.

センナヤ広場の近さ、有名な施設の豊富さ、そして主に、これらのペテルブルクの中心街や横町に密集した職人や手工業者の人口が、時々全体的な風景を様々な人物で彩り、変わった人物に出会っても驚くのは奇妙だっただろう。

Но столько злобного презрения уже накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице.

しかし青年の魂にはすでに非常に多くの悪意ある軽蔑が蓄積されていたので、時々非常に若々しい繊細さにもかかわらず、彼は街での自分のぼろを最も恥じることはなかった。

Другое дело при встрече с иными знакомыми или с прежними товарищами, с которыми вообще он не любил встречаться...

知り合いや以前の仲間との出会いは別だった。彼は一般的に彼らと会うのを好まなかった...

А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во всё горло, указывая на него рукой, — молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу.

そんな時、なぜか分からない理由で、巨大な荷馬車に巨大な荷馬に引かれて街を運ばれていた一人の酔っ払いが、通りがかりに突然彼に叫んだ：「おい、ドイツの帽子屋！」そして手で彼を指しながら大声で怒鳴った時、青年は突然立ち止まり、痙攣的に自分の帽子を掴んだ。

Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону. Но не стыд, а совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.

その帽子は高く、丸く、ツィンマーマン製だったが、すでに擦り切れ、完全に赤茶けて、穴だらけで染みだらけ、つばもなく、最も醜い角度で横に曲がっていた。しかし恥ではなく、全く別の感情、恐怖にも似た感情が彼を襲った。

«Я так и знал! — бормотал он в смущении, — я так и думал! Это уж всего сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа... Смешная, потому и приметная...

「私は知っていた！」彼は当惑しながら呟いた。「私は思っていた！これが最悪だ！こんな愚かなこと、こんなつまらない些細なことが、全計画を台無しにしてしまうかもしれない！そう、目立ちすぎる帽子だ...滑稽だから目立つのだ...

К моим лохмотьям непременно нужна фуражка, хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за версту заметят, запомнят... главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно быть как можно неприметнее... Мелочи, мелочи главное!..

私のぼろには必ず軍帽が必要だ、たとえ古いパンケーキのようなものでも、この化け物ではなく。誰もこんなものは被らない、一里先からでも目につく、覚えられる...主に、後で覚えられる、そして証拠になる。ここではできるだけ目立たないようにしなければならない...些細なこと、些細なことが主要だ！..

Вот эти-то мелочи и губят всегда и всё...»

こうした些細なことがいつもすべてを台無しにするのだ...」

Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома: ровно семьсот тридцать. Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень размечтался.

彼の行く距離は短かった。彼は自分の家の門からの歩数さえ知っていた：きっちり七百三十歩。いつか彼がひどく夢想していた時に数えたのだった。

В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью.

その時彼は自分の夢をまだ信じておらず、ただその醜く、しかし誘惑的な大胆さで自分を苛立たせているだけだった。

Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, «безобразную» мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя всё еще сам себе не верил.

今、一ヶ月後、彼はもう違った見方をし始めており、自分の無力と優柔不断についてのあらゆる嘲笑的な独白にもかかわらず、「醜い」夢をどういうわけか否応なく事業として考えるようになっていたが、それでもまだ自分を信じてはいなかった。

Он даже шел теперь делать пробу своему предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало всё сильнее и сильнее.

彼は今、自分の事業の下見をしに行くところで、一歩一歩進むごとに興奮がますます強くなっていった。

С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в — ю улицу.

心臓の鼓動と神経の震えを感じながら、彼は巨大な建物に近づいた。その建物は一つの壁が運河に、もう一つが—街に面していた。

Этот дом стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками — портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч.

この建物は小さなアパートメントばかりで、あらゆる商人—仕立屋、錠前屋、料理女、様々なドイツ人、独立して暮らしている女性たち、小役人など—で満たされていた。

Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома. Тут служили три или четыре дворника. Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них, и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу.

出入りする人々は両方の門と両方の中庭をひっきりなしに行き来していた。そこには三、四人の管理人がいた。青年は彼らの誰にも会わなかったことを非常に満足し、門から右の階段へとすぐに目立たないように滑り込んだ。

Лестница была темная и узкая, «черная», но он всё уже это знал и изучил, и ему вся эта обстановка нравилась: в такой темноте даже и любопытный взгляд был неопасен.

階段は暗くて狭く、「裏階段」だったが、彼はすでにこれをすべて知り、研究していて、この環境全体が気に入っていた：そのような暗闇では、好奇の目さえ危険ではなかった。

«Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?..» — подумал он невольно, проходя в четвертый этаж.

「今の時点でこんなに恐れているのに、もし本当に実際の行為に及ぶことになったら、どうなっただろうか？...」彼は四階に上がりながら無意識に思った。

Здесь загородили ему дорогу отставные солдаты-носильщики, выносившие из одной квартиры мебель.

ここで退役軍人の運搬人たちが一つのアパートから家具を運び出していて、彼の道を塞いだ。

Он уже прежде знал, что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник: «Стало быть, этот немец теперь выезжает, и, стало быть, в четвертом этаже, по этой лестнице и на этой площадке, остается, на некоторое время, только одна старухина квартира занятая.

彼は以前からこのアパートには家族持ちのドイツ人、役人が住んでいることを知っていた：「つまり、このドイツ人は今引っ越しているのだ、つまり四階のこの階段、この踊り場には、しばらくの間、老婆のアパートだけが占拠されることになる。

Это хорошо... на всякой случай...» — подумал он опять и позвонил в старухину квартиру. Звонок брякнул слабо, как будто был сделан из жести, а не из меди. В подобных мелких квартирах таких домов почти всё такие звонки.

これは良いことだ...念のため...」彼は再び思い、老婆のアパートのベルを鳴らした。ベルは弱々しく鳴った、まるで銅ではなくブリキで作られているかのようだった。このような建物の小さなアパートでは、ほとんどすべてがそのようなベルだった。

Он уже забыл звон этого колокольчика, и теперь этот особенный звон как будто вдруг ему что-то напомнил и ясно представил... Он так и вздрогнул, слишком уже ослабели нервы на этот раз.

彼はすでにこのベルの音を忘れていたが、今このその特別な音が突然彼に何かを思い出させ、はっきりと想像させた...彼は震え上がった。今回は神経があまりにも弱っていた。

Немного спустя дверь приотворилась на крошечную щелочку: жилица оглядывала из щели пришедшего с видимым недоверием, и только виднелись ее сверкавшие из темноты глазки. Но увидав на площадке много народу, она ободрилась и отворила совсем.

少し後で扉がほんの小さな隙間だけ開かれた：住人は明らかな不信の眼差しで隙間から来訪者を見回し、暗闇から輝く小さな目だけが見えた。しかし踊り場に多くの人がいるのを見て、彼女は安心し、完全に扉を開けた。

Молодой человек переступил через порог в темную прихожую, разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня. Старуха стояла перед ним молча и вопросительно на него глядела.

青年は暗い玄関の敷居をまたいだ。玄関は仕切りで区切られており、その向こうには小さな台所があった。老婆は彼の前に無言で立ち、疑問の眼差しで彼を見つめていた。

Это была крошечная, сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая. Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом.

それは小柄で痩せた老女で、六十歳ほど、鋭く悪意のある小さな目、小さく尖った鼻、髪をむき出しにしていた。白っぽく、わずかに白髪交じりの髪は脂っぽく油で塗られていた。

На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка. Старушонка поминутно кашляла и кряхтела.

鶏の足のような細く長い首には何かフランネルの布切れが巻かれており、暑さにもかかわらず、肩にはぼろぼろで黄ばんだ毛皮のジャケットがぶら下がっていた。老女は絶えず咳をし、うめき声を上げていた。

Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным взглядом, потому что и в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя недоверчивость.

おそらく青年が彼女を何か特別な目で見たのだろう、なぜなら彼女の目にも突然再び以前の不信が閃いたからだ。

— Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц, — поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть любезнее.

「ラスコーリニコフです、学生で、一ヶ月前にお伺いしました」青年は半分お辞儀をしながら急いで呟いた。愛想よくしなければならないことを思い出して。

— Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, — отчетливо проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его лица.

「覚えております、あなた様、よく覚えております、いらしたことを」老女ははっきりと言った、相変わらず疑問の眼差しを彼の顔から離さずに。

— Так вот-с... и опять, по такому же дельцу... — продолжал Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи.

「そこで...また、同じような用件で...」ラスコーリニコフは少し当惑し、老婆の不信に驚きながら続けた。

«Может, впрочем, она и всегда такая, да я в тот раз не заметил», — подумал он с неприятным чувством.

「しかし、彼女はいつもこうなのかもしれない、前回は気づかなかっただけだ」と彼は不快な気持ちで思った。

Старуха помолчала, как бы в раздумье, потом отступила в сторону и, указывая на дверь в комнату, произнесла, пропуская гостя вперед:

老婆は考え込むように黙っていたが、それから脇に下がり、部屋への扉を指差して、客を先に通しながら言った：

— Пройдите, батюшка.

「お入りください。」

Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями, геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем.

青年が入った小さな部屋は、黄色い壁紙、ゼラニウム、窓にはモスリンのカーテンがあり、この瞬間、沈む太陽に明るく照らされていた。

«И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!..» — как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова, и быстрым взглядом окинул он всё в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение. Но в комнате не было ничего особенного.

「その時も、きっと同じように太陽が輝いているだろう！...」とラスコーリニコフの心にまるで偶然のようによぎり、彼は素早い一瞥で部屋のすべてを見回した、できるだけ配置を調べて記憶するために。しかし部屋には特別なものは何もなかった。

Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке, стульев по стенам да двух-трех грошовых картинок в желтых рамках, изображавших немецких барышень с птицами в руках, — вот и вся мебель.

家具はすべて非常に古く、黄色い木でできており、巨大な湾曲した木の背もたれのあるソファ、ソファの前の楕円形の丸テーブル、窓間の鏡台、壁沿いの椅子、そして手に鳥を持ったドイツの娘たちを描いた黄色い額縁の安っぽい絵が二、三枚—それがすべての家具だった。

В углу перед небольшим образом горела лампада. Всё было очень чисто: и мебель, и полы были оттерты под лоск; всё блестело. «Лизаветина работа», — подумал молодой человек. Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире.

隅の小さなイコンの前で聖油灯が燃えていた。すべてが非常に清潔だった：家具も床も光るまで磨かれ、すべてが輝いていた。「リザヴェータの仕事だ」と青年は思った。アパート全体にほこり一つ見つけることはできなかった。

«Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», — продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую, крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал.

「これは意地悪で年老いた未亡人にありがちな清潔さだ」とラスコーリニコフは心の中で続け、好奇心を持って二番目の小さな部屋への扉の前の木綿のカーテンを横目で見た。そこには老婆のベッドとたんすがあり、彼はまだ一度も覗いたことがなかった。

Вся квартира состояла из этих двух комнат.

アパート全体はこの二つの部屋から成っていた。

— Что угодно? — строго произнесла старушонка, войдя в комнату и по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы глядеть ему прямо в лицо.

「何のご用でしょう？」老女は厳しく言って部屋に入り、相変わらず彼の真正面に立って、彼の顔を真っ直ぐ見つめた。

— Заклад принес, вот-с! — И он вынул из кармана старые плоские серебряные часы. На оборотной дощечке их был изображен глобус. Цепочка была стальная.

「質物を持ってきました」彼はポケットから古い平たい銀時計を取り出した。裏蓋には地球儀が描かれていた。鎖は鋼鉄製だった。

— Да ведь и прежнему закладу срок. Еще третьего дня месяц как минул.

「でも前の質物の期限が。三日前に一ヶ月が過ぎました。」

— Я вам проценты еще за месяц внесу; потерпите.

「利息をもう一ヶ月分お渡しします。我慢してください。」

— А в том моя добрая воля, батюшка, терпеть или вещь вашу теперь же продать.

「それは私の自由です。我慢するか、あなたの品物を今すぐ売るかは。」

— Много ль за часы-то, Алена Ивановна?

「時計にはいくらくれるんです、アリョーナ・イヴァーノヴナ？」

— А с пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стоит. За колечко вам прошлый раз два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира за полтора рубля можно.

「つまらないものを持ってきますね、ほとんど価値がありません。指輪の時は二ルーブル札を二枚お渡ししましたが、宝石店で新しいのを一ルーブル半で買えるようなものでした。」

— Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовские. Я скоро деньги получу.

「四ルーブルください、買い戻します、父の形見なんです。すぐにお金が入ります。」

— Полтора рубля-с и процент вперед, коли хотите-с.

「一ルーブル半と前払いの利息、お望みなら。」

— Полтора рубля! — вскрикнул молодой человек.

「一ルーブル半！」青年は叫んだ。

— Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человек взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался, вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.

「お好きなように。」老婆は時計を彼に返そうと差し出した。青年はそれを受け取り、非常に腹を立てて、もう帰ろうとしたが、すぐに思い直した。他に行く所もなく、もう一つの用事でも来たのだということを思い出して。

— Давайте! — сказал он грубо.

「渡してください！」彼は乱暴に言った。

Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за занавески. Молодой человек, оставшись один среди комнаты, любопытно прислушивался и соображал. Слышно было, как она отперла комод. «Должно быть, верхний ящик, — соображал он.

老婆はポケットから鍵を取り出し、カーテンの向こうの別の部屋に行った。青年は部屋に一人残され、興味深く耳を澄まし、考えていた。彼女がたんすを開ける音が聞こえた。「おそらく上の引き出しだろう」と彼は推測した。

— Ключи она, стало быть, в правом кармане носит... Все на одной связке, в стальном кольце... И там один ключ есть всех больше, втрое, с зубчатою бородкой, конечно, не от комода... Стало быть, есть еще какая-нибудь шкатулка, али укладка...

「鍵は右のポケットに入れているに違いない...すべて一つの束に、鋼鉄の輪に...そしてそこには一つ、他のものより三倍も大きな鍵があって、歯のついた鍵穴がある、もちろんたんすのものではない...ということは、まだ何か箱か、トランクがあるのだ...

Вот это любопытно. У укладок всё такие ключи... А впрочем, как это подло всё...»

これは興味深い。トランクにはみんなそういう鍵がついている...それにしても、なんて卑しいことだ...」

Старуха воротилась.

老婆が戻ってきた。

— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с. Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало быть, тридцать пять.

「さあ、一ルーブルに対して月十コペイカずつですから、一ルーブル半に対しては十五コペイカ、前払いで一ヶ月分。それに前の二ルーブルに対しても同じ計算で前払いで二十コペイカ。合計三十五コペイカです。

Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.

つまりあなたの時計に対して今お渡しするのは合計一ルーブル十五コペイカです。どうぞ。」

— Как! так уж теперь рубль пятнадцать копеек!

「何！もう一ルーブル十五コペイカなんですか！」

— Точно так-с.

「その通りです。」

Молодой человек спорить не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или сделать, но как будто он и сам не знал, что именно...

青年は議論せず、お金を受け取った。彼は老婆を見つめ、急いで帰ろうとはしなかった。まるでまだ何か言いたいか、したいことがあるようだったが、自分でも何なのか分からないようだった...

— Я вам, Алена Ивановна, может быть, на днях, еще одну вещь принесу... серебряную... хорошую... папиросочницу одну... вот как от приятеля ворочу... — Он смутился и замолчал.

「アリョーナ・イヴァーノヴナ、私は近いうちに、もう一つ品物をお持ちします...銀の...良い品物を...煙草入れを...友人から戻ったら...」彼は当惑して黙った。

— Ну тогда и будем говорить, батюшка.

「その時に話しましょう。」

— Прощайте-с... А вы всё дома одни сидите, сестрицы-то нет? — спросил он как можно развязнее, выходя в переднюю.

「さようなら...いつも一人でいらっしゃるんですか、妹さんはいないのですか？」彼はできるだけ気楽に、玄関に出ながら尋ねた。

— А вам какое до нее, батюшка, дело?

「妹のことがあなたに何の関係があるのです？」

— Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас... Прощайте, Алена Ивановна!

「いえ、特に何も。ただ聞いただけです。では...さようなら、アリョーナ・イヴァーノヴナ！」

Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это всё более и более увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как будто чем-то внезапно пораженный. И наконец, уже на улице, он воскликнул:

ラスコーリニコフは決定的な当惑の中で出て行った。この当惑はますます増していった。階段を降りながら、彼は何度も立ち止まった、まるで何かに突然打たれたかのように。そして最後に、もう街に出てから、彼は叫んだ：

«О боже! как это всё отвратительно! И неужели, неужели я... нет, это вздор, это нелепость! — прибавил он решительно. — И неужели такой ужас мог прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце!

「ああ、神様！これはすべてなんて嫌悪すべきことだ！そして本当に、本当に私は...いや、これはばかげている、これは馬鹿げている！」彼は断固として付け加えた。「そして本当にそんな恐ろしいことが私の頭に浮かんだのか？しかし、私の心はなんて汚いことができるのだろう！

Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц...»

主なことは：汚く、卑しく、嫌らしい、嫌らしい！...そして私は、まる一ヶ月...」

Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения.

しかし彼は言葉でも感嘆でも自分の動揺を表現することができなかった。

Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей.

老婆のところへ行く時から彼の心を押しつぶし、濁らせ始めていた無限の嫌悪感が、今やそのような規模に達し、そのように鮮明に現れたので、彼は自分の苦悩からどこへ逃れたらよいか分からなかった。

Он шел по тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился уже в следующей улице. Оглядевшись, он заметил, что стоит подле распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный этаж.

彼は酔っ払いのように歩道を歩き、通行人に気づかず、ぶつかりながら、次の街で我に返った。見回すと、彼は酒場の前に立っていることに気づいた。入口は歩道から階段で地下室に降りるようになっていた。

Из дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольников тотчас же спустился вниз.

ちょうどその時、二人の酔っ払いが扉から出てきて、お互いを支え合い、罵りながら街に上がって行った。長く考えることなく、ラスコーリニコフはすぐに下に降りて行った。

Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он относил и к тому, что был голоден.

これまで彼は酒場に入ったことがなかったが、今は頭がくらくらし、その上焼けつくような喉の渇きが彼を苦しめていた。冷たいビールが飲みたくなった。特に突然の脱力感を空腹のせいでもあると考えていたからだった。

Он уселся в темном и грязном углу, за липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же всё отлегло, и мысли его прояснели. «Всё это вздор, — сказал он с надеждой, — и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство!

彼は暗くて汚い隅の、べとつくテーブルに座り、ビールを頼み、貪るように最初のグラスを飲み干した。すぐに全てが楽になり、考えがはっきりした。「これはすべてばかげている」彼は希望を持って言った。「ここで動揺することは何もなかった！単なる身体的な不調だ！

Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, — и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения!

ビール一杯、乾いたパン一切れ—そして一瞬で、心は強くなり、考えは明晰になり、意志は固くなる！

Тьфу, какое всё это ничтожество!..» Но, несмотря на этот презрительный плевок, он глядел уже весело, как будто внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул глазами присутствующих.

ちっ、なんてつまらないことだ！...」しかし、この軽蔑的な唾にもかかわらず、彼はもう楽しそうに見えた、まるで突然何か恐ろしい重荷から解放されたかのようで、友好的に居合わせた人々を見回した。

Но даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал, что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.

しかしこの瞬間でさえ、彼は遠くに、この良い方向への感受性もまた病的なものだということを予感していた。

В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух пьяных, что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая ватага, человек в пять, с одною девкой и с гармонией. После них стало тихо и просторно.

その時酒場にはあまり人がいなかった。階段で出会った二人の酔っ払い以外に、彼らの後から一度に五人ほどの一団が、一人の女と手風琴と一緒に出て行った。その後は静かで広々とした。

Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке и с седою бородой, очень захмелевший, задремавший на лавке и изредка, вдруг, как бы спросонья, начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:

残ったのは：酔っているが少しだけの、ビールの前に座っている、見た目は町人の男；その仲間の、太った巨大な、シベリアの外套を着た灰色のひげの、ひどく酔っ払った男で、ベンチで居眠りをしており、時々まるで眠りから覚めたように、両手を広げて指をぱちぱちと鳴らし始め、ベンチから立ち上がることなく上半身を跳ね上げ、その間何かばかげたことを歌い、詩を思い出そうと努めていた：

Целый год жену ласкал,

一年中妻を愛した、

Цел-лый год же-ну лас-кал...

い—ち年中つ—まを あい した...

Или вдруг, проснувшись, опять:

または突然目を覚まして、また：

По Подьяческой пошел,

ポドヤチェスカヤ通りを行き、

Свою прежнюю нашел...

昔の女を見つけた...

Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника.

しかし誰も彼の幸福を分かち合わなかった；無口な仲間は、これらすべての爆発を敵意を持って、不信の目で見ていた。もう一人、見た目は退役役人のような男もいた。

Он сидел особо, перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как будто в некотором волнении.

彼は離れて座り、自分のコップの前で、時々飲み物を口にし、周りを見回していた。彼もまた何らかの興奮状態にあるようだった。