Обломов

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

ゴロホヴァヤ通りにある、まるで郡都一つ分に相当するほどの人口を抱える大きな家々のうちの一つで、イリヤ・イリイチ・オブロモフはその朝、自分のアパートのベッドに横たわっていた。

Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица.

彼は32歳か33歳くらいの男で、中背、容姿端麗で、濃い灰色の目をしていたが、顔つきには明確な考えや集中力が感じられなかった。

Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности.

その考えは、まるで自由な鳥のように顔の上をさまよい、瞳の中でひらひらと舞い、半開きの唇に留まり、額のしわに隠れ、そして完全に消え去り、それから顔全体に無頓着な光が均一に輝いた。

С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.

彼の顔に浮かぶ無頓着さは、全身の姿勢、さらにはガウンのひだにまで及んでいた。

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки.

時折、彼の視線は疲れや退屈を思わせるような表情で暗くなることがあった。しかし、疲れや退屈といった感情は、彼の顔だけでなく、魂全体に宿る、支配的で根本的な柔らかな表情を、一瞬たりとも消し去ることはできなかった。そして、その魂は、彼の目、微笑み、頭や手のあらゆる動きの中に、はっきりと輝いていた。

И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой.

そして、表面的な観察眼しか持たない冷淡な人間が、オブロモフを何気なく一瞥すると、「彼はきっと親切な人、ただの愚か者だろう！」と言うだろう。しかし、もっと思慮深く、共感力のある人間が、彼の顔をじっと見つめると、心地よい思いに浸りながら微笑んで立ち去るだろう。

Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого.

イリヤ・イリイチの顔色は、赤みがかっているわけでもなく、黒ずんでいるわけでもなく、かといって青白いわけでもなく、無関心に見えた。おそらく、オブロモフが年齢以上にたるんでいたためだろう。運動不足か、あるいは空気不足、あるいはその両方が原因だったのかもしれない。

Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому свету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

全体的に見て、彼の首のマットで過度に白い光、小さくてふっくらとした手、柔らかな肩から判断すると、彼の体は男性にしては女性的すぎるように見えた。

Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью.

彼が驚いた時でさえ、その動きは柔らかさと、ある種の優雅さを欠かない怠惰さによって抑制されていた。

Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение.

心の奥底から不安の雲が顔に覆いかぶさると、視線は曇り、額にはしわが寄り、疑念、悲しみ、恐怖といった感情が渦巻く。しかし、こうした不安が明確な考えへと固まることは稀であり、ましてや意図へと変わることはさらに稀である。

Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

ため息とともにすべての不安は解消され、無気力や眠気とともに消え去った。

Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу!

オブロモフのガウンは、彼の穏やかな顔立ちと、贅沢に手入れされた体に実によく似合っていた！

На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него.

彼はペルシャ製のローブを着ていた。正真正銘の東洋風のローブで、ヨーロッパの面影は微塵もなく、房飾りもベルベットもなく、ウエストも絞られておらず、非常にゆったりとしていて、オブロモフでさえ二重に身を包むことができた。

Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире.

常に存在するアジアのファッションに倣い、袖は指先から肩にかけてどんどん幅が広くなっていった。

Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.

このローブは本来の新鮮さを失い、ところどころ本来の自然な光沢が別の、後天的に得られた光沢に置き換わっていたものの、東洋的な色合いの鮮やかさと生地の丈夫さは依然として保たれていた。

Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

オブロモフの目には、そのローブには数々の貴重な美点があった。柔らかく、しなやかで、体に着ていることをほとんど感じさせず、まるで従順な奴隷のように、体のわずかな動きにも従った。

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

オブロモフは、広々とした空間と自由を愛していたため、家ではネクタイもベストも着なかった。彼の靴は長くて柔らかく、幅広だった。ベッドから床に足を下ろすとき、彼は見なくても必ずすぐにその靴に着地した。

Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.

イリヤ・イリイチにとって横になることは、病人や眠りたい人のように必要不可欠なことでもなく、疲れた人のように偶然の出来事でもなく、怠け者のように喜びでもなく、彼にとってごく自然な状態だった。

Когда он был дома — а он был почти всегда дома, — он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной.

彼が家にいるとき――そして彼はほとんどいつも家にいたのだが――彼はいつも横になっていて、私たちが彼を見つけたのと同じ部屋で横になっていた。その部屋は彼の寝室、書斎、そして応接室を兼ねていた。

У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мёл кабинет его, чего всякий день не делалось. В тех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.

彼には他にも３つの部屋があったが、めったに中を見ることはなかった。せいぜい朝、しかも毎日ではないが、その朝にオフィスを掃除する時だけだった。その掃除も毎日行われるわけではなかった。それらの部屋では、家具はシーツで覆われ、カーテンは閉められていた。

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами.

イリヤ・イリイチが横たわっていた部屋は、一見すると美しく装飾されていた。マホガニーの机、絹張りのソファが2つ、そして自然界には見られない鳥や果物が刺繍された美しい衝立があった。

Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

絹のカーテン、絨毯、数点の絵画、青銅器、磁器、そして数多くの美しい小物があった。

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них.

しかし、洗練された趣味を持つ熟練した目を持つ人であれば、ここにあるものすべてを一瞥するだけで、避けられない礼儀作法を何とか守ろうとする願望、つまりそれらをただ排除したいという願望しか読み取れなかっただろう。

Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками.

もちろん、オブロモフはオフィスを掃除する際にまさにこの点に気を取られていた。洗練された趣味の持ち主であれば、このような重厚で無骨なマホガニーの椅子やガタガタの雑多な家具では満足できなかっただろう。

Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

片方のソファの背もたれが垂れ下がり、接着された木材がところどころ剥がれ落ちている。

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

絵画、花瓶、小物類はどれも全く同じ特徴を持っていた。

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.

しかし、所有者であるオブロモフ自身は、書斎の調度品を冷淡かつぼんやりと眺め、まるで目で「一体誰がこんなものをここに運び込んで置いたんだ？」と問いかけているかのようだった。オブロモフが自分の所有物を冷ややかに見つめ、おそらく使用人のザハールがさらに冷ややかに同じものを見つめていたことから、書斎のあらゆるものをより詳しく調べてみると、そこには怠慢と無頓着さが蔓延しており、衝撃的だった。

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них по пыли каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах.

埃まみれの蜘蛛の巣が、絵画の周りの壁にまるで花飾りのように張り付いていた。鏡は物を映すどころか、埃の上にメモを書き留めるための紙切れのようだった。カーペットにはシミがついていた。

На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

ソファには忘れられたタオルが置いてあり、昨晩の夕食の食べ残しとして、塩入れと齧られた骨が乗った皿がテーブルの上にそのまま残され、パンくずが散らばっている朝は珍しくなかった。

Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет — так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия.

この皿と、ベッドに立てかけられた吸いかけのパイプ、あるいはその上に横たわる持ち主自身を除けば、ここには誰も住んでいないと思うかもしれない。すべてが埃っぽく、色褪せていて、人間の存在を示す痕跡がほとんど感じられなかったからだ。

На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.

確かに、棚には2、3冊の本が開いて置いてあり、新聞が散乱し、机の上にはペンが入ったインク壺が置かれていた。しかし、開かれた本のページは埃まみれで黄ばんでおり、明らかにずっと前に放置されていたことが見て取れた。新聞は去年のもので、インク壺にペンを浸しても、そこから出てくるのは怯えたハエがブンブンと飛び回るだけだった。

Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.

イリヤ・イリイチは、いつもより早く、午前8時頃に目を覚ました。彼はひどく考え込んでいた。顔には恐怖、憂鬱、そして苛立ちが交互に浮かび上がっていた。明らかに彼は内なる葛藤に苦しんでいて、まだ理性が彼を助けられていないようだった。

Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания.

実は、オブロモフはその前日、村の長老から不快な内容の手紙を受け取っていたのだ。

Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.

村長がどんな問題を書くかはよく知られている。例えば、凶作、滞納、収入減などだ。村長は昨年も3年目も全く同じ手紙を主人に書いていたが、この最後の手紙は、まるで不愉快なサプライズのような効果をもたらした。

Легко ли? Предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах.

それは容易なことだっただろうか？何らかの行動を起こすための手段を練る必要があった。しかし、イリヤ・イリイチが自身の事柄に関心を寄せていたことは高く評価されるべきだろう。

Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.

数年前に村長から最初の不快な手紙を受け取って以来、彼はすでに自分の農園の経営における様々な変更や改善のための計画を頭の中で練り始めていた。

По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой.

この計画では、様々な新たな経済、警察、その他の対策の導入が求められていた。しかし、計画は十分に練られたものではなく、村の長老からの不快な手紙が毎年繰り返され、それが彼を行動へと駆り立て、結果として村の平和を乱すことになった。

Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное.

オブロモフは、計画を完了する前に何か決定的な行動を起こす必要があると悟った。

Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует.

彼は目が覚めるとすぐに起き上がり、顔を洗い、お茶を飲んだ後、じっくり考え、物事を整理し、書き留め、そして本格的に仕事に取り掛かろうと決めた。

С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более, что ничто не мешает думать и лежа.

彼はその考えに悩まされながら、30分ほどそこに横たわっていたが、お茶を飲んだ後にはまだ時間があるだろうし、いつものようにベッドでお茶を飲めばいい、特に横になりながら考えることに何の支障もないのだから、と決心した。

Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал ее.

そして彼はそうした。お茶を飲んだ後、彼はすでにベッドから起き上がり、ほとんど立ち上がろうとしていた。スリッパに目をやり、片足をベッドからスリッパの方へ下ろし始めたが、すぐにまた足を上げた。

Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся.

9時半を告げる鐘が鳴り、イリヤ・イリイチは目を覚ました。

— Что ж это я в самом деле? — сказал он вслух с досадой. — Надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе, так и...

「一体自分は何をしているんだ？」彼は苛立ちながら声に出して言った。「自分の良心に従う必要がある。さあ、本題に入ろう！自分に自由を与えて、そして…」

— Захар! — закричал он.

「ザハール！」と彼は叫んだ。

В комнате, которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича, послышалось сначала точно ворчанье цепной собаки, потом стук спрыгнувших откуда-то ног.

イリヤ・イリイチのオフィスとは小さな廊下で隔てられただけのその部屋で、まず鎖につながれた犬の唸り声が聞こえ、次にどこからか足音が跳ね上がる音が聞こえた。

Это Захар спрыгнул с лежанки, на которой обыкновенно проводил время, сидя погруженный в дремоту.

いつも座ってうたた寝をしていたソファから飛び起きたのはザハールだった。

В комнату вошел пожилой человек, в сером сюртуке, с прорехою под мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете, с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необъятно широкими и густыми русыми с проседью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды.

老人が部屋に入ってきた。彼は脇の下に穴が開いた灰色のフロックコートを着ており、そこからシャツの切れ端がはみ出していた。真鍮のボタンが付いた灰色のベストを着て、膝までむき出しの頭蓋骨をしており、白髪交じりの非常に幅広くて濃い金髪のもみあげは、それぞれが3本のあごひげに十分な量だった。

Захар не старался изменить не только данного ему богом образа, но и своего костюма, в котором ходил в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу.

ザハールは、神から与えられた姿だけでなく、村で着ていた服も変えようとはしなかった。彼の服は、村から持ち帰った型紙に基づいて作られていた。

Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.

彼が灰色のフロックコートとウエストコートを気に入ったのは、この半制服のような服装の中に、かつて亡くなった紳士を教会へ付き添ったり訪問したりする際に着ていた制服の面影がかすかに感じられたからでもあった。そして、彼の記憶の中では、その制服こそがオブロモフ家の威厳を象徴する唯一のものだったのだ。

Более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни.

老人に、村の荒野で領主として暮らしていた広々とした平和な生活を思い出させるものは、他に何もなかった。

Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или живут только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.

老紳士たちは亡くなり、家族の肖像画は家に残され、願わくば屋根裏部屋のどこかに眠っていることだろう。昔の生活様式や家名の重要性に関する伝説は消えつつあり、あるいは村に残るわずかな老人たちの記憶の中にしか残っていない。

Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, на которые хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренне, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие.

だからこそ、灰色のフロックコートはザハールにとって大切なものだった。そのコート、そして主人の顔立ちや物腰に残る両親を思わせる特徴、さらに主人の気まぐれ――ザハールは心の中で、あるいは声に出して不満を漏らしながらも、主人の意志、主人の権利の表れとして内心では尊重していた――の中に、過ぎ去った偉大さの微かな兆しを見ていたのだ。

Без этих капризов он как-то не чувствовал над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, и преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками и передаваемой из рода в род.

こうした気まぐれがなければ、彼はどういうわけか、自分より上の立場にいる主人の存在を感じることができなかった。それらがなければ、彼の青春時代、彼らがとうの昔に離れた村、そしてこの古い屋敷にまつわる伝説、つまり老召使いや乳母、看護師たちが書き残し、世代から世代へと語り継いできた唯一の年代記は、何も蘇らないだろう。

Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, бог знает отчего, все беднел, мельчал и наконец незаметно потерялся между не старыми дворянскими домами.

オブロモフ家はかつてその地域で裕福で有名だったが、その後、理由は不明だが、貧しくなり、規模も縮小し、最終的には人知れず、それほど古くない貴族の邸宅の中に埋もれてしまった。

Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею.

屋敷の白髪の使用人たちだけが、過去の忠実な記憶を神聖な遺物として大切に守り、互いに伝え継いでいった。

Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук. Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых слуг с этим старинным, аристократическим украшением.

だからこそ、ザハールは灰色のフロックコートをあれほど愛していたのだろう。おそらく、幼い頃に多くの年老いた使用人がこの古風で貴族的な装飾を身につけているのを見て、もみあげも大切にしていたのだろう。

Илья Ильич, погруженный в задумчивость, долго не замечал Захара. Захар стоял перед ним молча. Наконец он кашлянул.

イリヤ・イリイチは考え事にふけっていて、長い間ザハールに気づかなかった。ザハールは黙って彼の前に立っていた。そしてついに、咳払いをした。

— Что ты? — спросил Илья Ильич.

「どうしたんだ？」とイリヤ・イリイチは尋ねた。

— Ведь вы звали?

電話してきたよね？

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — отвечал он потягиваясь. — Поди пока к себе, а я вспомню.

「電話した？なんで電話したんだ？覚えてないよ！」彼は伸びをしながら答えた。「とりあえず部屋に行ってて。思い出すから。」

Захар ушел, а Илья Ильич продолжал лежать и думать о проклятом письме.

ザハールが去った後、イリヤ・イリイチはそこに横たわり、あの忌まわしい手紙のことを考え続けた。

Прошло с четверть часа.

約15分が経過した。

— Ну, полно лежать! — сказал он, — надо же встать... А впрочем, дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. — Захар!

「さて、もう寝ているのはやめよう！」と彼は言った。「起きなくてはならない…でも、とにかく、村長の手紙をもう一度じっくり読んでから起きよう。」

Опять тот же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошел, а Обломов опять погрузился в задумчивость. Захар стоял минуты две, неблагосклонно, немного стороной посматривая на барина, и наконец пошел к дверям.

再び同じ跳躍と唸り声が、今度はさらに大きく響いた。ザハールが入ってくると、オブロモフは再び考えにふけった。ザハールは2分間、主人を少し横目で見て不満げな表情を浮かべ、ようやくドアに向かった。

— Куда же ты? — вдруг спросил Обломов.

「どこへ行くんだ？」オブロモフは突然尋ねた。

— Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте с собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.

「何も言わないなら、なぜここに立って何もしないんだ？」ザハールはかすれた声で言った。声は出ず、犬と狩りをしていた時、老主人と馬に乗っていた時、そして強い風が喉に吹き込んだ時に声を失ったのだという。

Он стоял вполуоборот среди комнаты и глядел все стороной на Обломова.

彼は部屋の中央で半身をひねった姿勢で立ち、オブロモフを横目でちらちらと見続けていた。

— А у тебя разве ноги отсохли, что ты не можешь постоять? Ты видишь, я озабочен — так и подожди! Не залежался еще там? Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел?

「足が萎縮してしまって、もう立てないの？心配しているのよ。だからちょっと待って！ずっとそこに寝ていたんじゃないの？昨日、村の長老から届いた手紙を探して。どこに置いたの？」

— Какое письмо? Я никакого письма не видал, — сказал Захар.

「手紙？手紙なんて見ていないよ」とザハールは言った。

— Ты же от почтальона принял его: грязное такое!

―郵便配達員から受け取ったんだね。すごく汚いよ！

— Куда ж его положили — почему мне знать? — говорил Захар, похлопывая рукой по бумагам и по разным вещам, лежавшим на столе.

「奴はどこに収容されたんだ？ なぜ私が知る必要があるんだ？」ザハールはそう言いながら、テーブルの上に置かれた書類や様々な物を軽く叩いた。

— Ты никогда ничего не знаешь. Там, в корзине, посмотри! Или не завалилось ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор не починена; что б тебе призвать столяра да починить? Ведь ты же изломал. Ни о чем не подумаешь!

―君は何も知らないんだな。ほら、かごの中だ！それともソファの後ろに落ちたのか？ソファの背もたれはまだ直してないのに、どうして大工を呼んで直してもらわなきゃいけないんだ？結局、壊したのは君なんだから。君は何も気にしないだろう！

— Я не ломал, — отвечал Захар, — она сама изломалась; не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться.

「私が壊したんじゃない」とザハールは答えた。「自然に壊れたんだ。永遠には持たない。いつかは壊れるものだ。」

Илья Ильич не счел за нужное доказывать противное.

イリヤ・イリイチは、その反対を証明する必要はないと考えていた。

— Нашел, что ли? — спросил он только.

「見つかりましたか？」と彼は尋ねた。

— Вот какие-то письма.

ここに手紙がいくつかあります。

— Не те.

―それらではない。

— Ну, так нет больше, — говорил Захар.

「いや、今はもうそうではない」とザハールは言った。

— Ну хорошо, поди! — с нетерпением сказал Илья Ильич. — Я встану, сам найду.

「わかった、どうぞ！」イリヤ・イリイチは苛立ちながら言った。「自分で立ち上がって探してくるよ。」