Обломов

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

Rue Gorokhovaya, dans l'une de ces grandes maisons dont la population aurait suffi à constituer une ville de comté entière, Ilya Ilyich Oblomov était couché dans son lit ce matin-là.

Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица.

C'était un homme d'environ trente-deux ou trente-trois ans, de taille moyenne, d'apparence agréable, avec des yeux gris foncé, mais sans expression ni concentration particulières dans ses traits.

Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности.

La pensée erra comme un oiseau libre sur le visage, voltigea dans les yeux, se posa sur des lèvres entrouvertes, se cacha dans les plis du front, puis disparut complètement, et alors une lueur uniforme d'insouciance illumina tout le visage.

С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.

L'insouciance qui se lisait sur son visage se répercutait sur la posture de tout son corps, jusque dans les plis de son peignoir.

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки.

Parfois, son regard s'assombrissait d'une expression comme celle de lassitude ou d'ennui ; mais ni lassitude ni ennui ne pouvaient, un seul instant, chasser de son visage la douceur qui était l'expression dominante et fondamentale, non seulement de son visage, mais de toute son âme ; et l'âme brillait si ouvertement et si clairement dans ses yeux, dans son sourire, dans chaque mouvement de sa tête et de sa main.

И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой.

Et une personne superficielle et froide, jetant un regard distrait à Oblomov, dirait : « Il doit être un homme bon, un simplet ! » Une personne plus profonde et compatissante, le regardant longuement en face, s'éloignerait, le sourire aux lèvres, avec une pensée agréable.

Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого.

Le teint d'Ilya Ilyich n'était ni rougeaud, ni foncé, ni carrément pâle, mais indifférent, ou du moins le paraissait, peut-être parce qu'Oblomov était devenu flasque pour son âge : par manque d'activité physique ou d'air, ou peut-être les deux.

Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому свету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

En général, son corps, à en juger par la lumière mate et trop blanche de son cou, ses petites mains potelées, ses épaules douces, paraissait trop efféminé pour un homme.

Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью.

Ses mouvements, même lorsqu'il était alarmé, étaient également empreints de douceur et d'une nonchalance non dénuée d'une certaine grâce.

Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение.

Si un nuage d'inquiétude venu de l'âme se répandait sur le visage, le regard s'obscurcissait, des rides apparaissaient sur le front, un jeu de doutes, de tristesse et de peur commençait ; mais rarement cette anxiété se cristallisait-elle en une idée précise, et plus rarement encore en une intention.

Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

Toute anxiété se résolvait dans un soupir et s'évanouissait dans l'apathie ou la somnolence.

Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу!

Comme le peignoir d'Oblomov mettait en valeur son visage serein et son corps choyé !

На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него.

Il portait une robe en tissu persan, une véritable robe orientale, sans la moindre influence européenne, sans glands, sans velours, sans taille marquée, très ample, si bien qu'Oblomov lui-même aurait pu s'y envelopper deux fois.

Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире.

Les manches, conformément à la mode asiatique toujours présente, s'élargissaient progressivement des doigts jusqu'aux épaules.

Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.

Bien que cette robe ait perdu sa fraîcheur d'origine et que, par endroits, son éclat naturel ait été remplacé par un autre, acquis, elle conservait encore la luminosité de sa couleur orientale et la solidité de son tissu.

Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

Aux yeux d'Oblomov, la robe possédait une multitude de vertus inestimables : elle était douce, souple ; le corps ne la sentait pas sur lui-même ; elle se soumettait, telle une servante obéissante, au moindre mouvement du corps.

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

Chez lui, Oblomov ne portait jamais ni cravate ni gilet, car il aimait les grands espaces et la liberté. Ses chaussures étaient longues, souples et larges ; lorsqu’il posait les pieds du lit au sol sans regarder, il atterrissait toujours aussitôt dedans.

Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.

Pour Ilya Ilitch, s'allonger n'était ni une nécessité, comme pour un malade ou une personne qui veut dormir, ni un accident, comme pour quelqu'un de fatigué, ni un plaisir, comme pour un paresseux : c'était son état normal.

Когда он был дома — а он был почти всегда дома, — он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной.

Lorsqu'il était chez lui — et il était presque toujours chez lui —, il s'allongeait toujours, et toujours dans la même pièce où nous le trouvions, qui lui servait de chambre, de bureau et de salle de réception.

У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мёл кабинет его, чего всякий день не делалось. В тех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.

Il disposait de trois autres pièces, mais il n'y allait que rarement, peut-être le matin, et encore, pas tous les jours, lorsque l'homme balayait son bureau, ce qui n'était pas fait quotidiennement. Dans ces pièces, les meubles étaient recouverts de draps, les rideaux tirés.

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами.

La chambre où reposait Ilya Ilitch semblait, au premier abord, magnifiquement meublée. On y trouvait une commode en acajou, deux canapés recouverts de soie et de superbes paravents brodés d'oiseaux et de fruits qu'on ne trouve pas dans la nature.

Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

Il y avait des rideaux de soie, des tapis, plusieurs tableaux, du bronze, de la porcelaine et beaucoup de jolies petites choses.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них.

Mais l'œil expert d'une personne au goût pur, d'un simple coup d'œil à tout ce qui se trouvait là, n'aurait perçu qu'un désir d'observer tant bien que mal les convenances inévitables, juste pour s'en débarrasser.

Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками.

Oblomov, bien sûr, était précisément préoccupé par cela lorsqu'il nettoyait son bureau. Un goût raffiné n'aurait pas été satisfait de ces lourdes chaises en acajou sans élégance et de ces meubles branlants.

Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

Le dossier d'un des canapés s'est affaissé et le bois collé s'est détaché par endroits.

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

Les tableaux, les vases et les petits objets avaient exactement le même caractère.

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.

Le propriétaire lui-même, cependant, regardait le mobilier de son bureau avec une telle froideur et une telle distraction, comme s'il se demandait du regard : « Qui a traîné et placé tout cela ici ? » De ce regard froid qu'Oblomov portait sur sa propriété, et peut-être d'un regard encore plus froid sur le même objet porté par son serviteur, Zakhar, l'aspect du bureau, si l'on y regardait de plus près, était frappant par la négligence et l'insouciance qui y régnaient.

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них по пыли каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах.

Des toiles d'araignée, gorgées de poussière, s'accrochaient aux murs autour des tableaux, formant des guirlandes ; les miroirs, au lieu de refléter des objets, auraient mieux servi de tablettes pour griffonner des notes dans la poussière. Les tapis étaient tachés.

На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

Il y avait une serviette oubliée sur le canapé ; il était rare qu'un matin ne voie pas une assiette avec une salière et un os rongé sur la table, restes du dîner de la veille, et des miettes de pain éparpillées.

Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет — так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия.

Sans cette assiette, la pipe fraîchement fumée appuyée contre le lit, ou le propriétaire lui-même allongé dessus, on pourrait croire que personne n'habitait ici – tout était si poussiéreux, délavé et généralement dépourvu de toute trace vivante de présence humaine.

На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.

Certes, deux ou trois livres étaient ouverts sur les étagères, un journal traînait et un encrier avec des plumes se trouvait sur la commode ; mais les pages sur lesquelles les livres étaient ouverts étaient couvertes de poussière et jaunies ; il était évident qu'ils avaient été abandonnés depuis longtemps ; le journal datait de l'année dernière, et si l'on trempait une plume dans l'encrier, la seule chose qui en sortirait serait une mouche effrayée qui bourdonnait.

Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.

Ilya Ilitch se réveilla exceptionnellement tôt, vers huit heures. Il était profondément préoccupé. Son visage exprimait tour à tour la peur, la mélancolie et la frustration. Il était clair qu'il était en proie à un conflit intérieur, et sa raison ne lui était pas encore venue en aide.

Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания.

Le fait est que la veille, Oblomov avait reçu une lettre au contenu désagréable de la part du chef de son village.

Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.

On sait bien de quels problèmes le chef de village peut parler dans ses lettres : mauvaises récoltes, arriérés de paiement, baisse de revenus, etc. Bien que le chef de village ait écrit exactement les mêmes lettres à son maître l’année dernière et l’année précédente, cette dernière lettre eut le même effet qu’une mauvaise surprise.

Легко ли? Предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах.

Était-ce facile ? Il fallait réfléchir aux moyens d’agir. Il faut toutefois reconnaître le souci qu’Ilya Ilitch portait à ses affaires.

Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.

Suite à la première lettre désagréable du chef de village, reçue il y a plusieurs années, il avait déjà commencé à élaborer dans son esprit un plan pour divers changements et améliorations dans la gestion de son domaine.

По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой.

Ce plan prévoyait la mise en place de diverses mesures économiques, policières et autres. Mais il était loin d'être abouti, et les lettres désagréables du chef du village se répétaient chaque année, l'incitant à agir et, par conséquent, à troubler la paix.

Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное.

Oblomov comprit qu'il lui fallait prendre une décision avant de mener à bien son plan.

Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует.

Dès son réveil, il avait l'intention de se lever, de se laver et, après avoir bu du thé, de réfléchir attentivement, de trouver des solutions, de les noter et, en général, de se mettre sérieusement au travail.

С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более, что ничто не мешает думать и лежа.

Il resta allongé là pendant une demi-heure environ, tourmenté par cette intention, mais il décida ensuite qu'il aurait encore le temps de le faire après le thé, et qu'il pourrait boire le thé, comme d'habitude, au lit, d'autant plus que rien ne l'empêchait de réfléchir en étant allongé.

Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал ее.

Et c'est ce qu'il fit. Après le thé, il s'était déjà levé de son lit et était presque debout ; jetant un coup d'œil à ses pantoufles, il commença même à descendre un pied du lit vers elles, mais le releva aussitôt.

Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся.

Il était neuf heures et demie, et Ilya Ilitch se redressa.

— Что ж это я в самом деле? — сказал он вслух с досадой. — Надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе, так и...

« Qu'est-ce que je suis en train de faire, au juste ? » s'exclama-t-il avec agacement. « Je dois écouter ma conscience : il est temps de se mettre au travail ! Laisse-toi aller, et… »

— Захар! — закричал он.

« Zakhar ! » cria-t-il.

В комнате, которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича, послышалось сначала точно ворчанье цепной собаки, потом стук спрыгнувших откуда-то ног.

Dans la pièce, séparée du bureau d’Ilya Ilitch par un simple couloir, on entendit d’abord les grognements d’un chien enchaîné, puis le bruit de pas qui sautaient quelque part.

Это Захар спрыгнул с лежанки, на которой обыкновенно проводил время, сидя погруженный в дремоту.

C'est Zakhar qui a sauté du canapé où il passait habituellement son temps, assis à somnoler.

В комнату вошел пожилой человек, в сером сюртуке, с прорехою под мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете, с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необъятно широкими и густыми русыми с проседью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды.

Un homme âgé entra dans la pièce, vêtu d'une redingote grise trouée sous le bras d'où dépassait un morceau de chemise, d'un gilet gris à boutons de laiton, le crâne dégarni jusqu'au genou, et d'immenses et épaisses favoris blonds grisonnants, dont chacun aurait suffi à faire trois barbes.

Захар не старался изменить не только данного ему богом образа, но и своего костюма, в котором ходил в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу.

Zakhar ne chercha pas à changer non seulement l'image que Dieu lui avait donnée, mais aussi les vêtements qu'il portait au village. Sa tenue était confectionnée selon un patron qu'il avait rapporté du village.

Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.

Il aimait aussi la redingote grise et le gilet, car dans ce semi-uniforme, il retrouvait un vague souvenir de la livrée qu'il avait autrefois portée lorsqu'il accompagnait des gentilshommes défunts à l'église ou lors de visites ; et cette livrée, dans ses souvenirs, était le seul symbole de la dignité de la maison Oblomov.

Более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни.

Rien d'autre ne rappelait au vieil homme la vie paisible et ample du seigneur dans la nature sauvage du village.

Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или живут только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.

Les vieux messieurs sont décédés, les portraits de famille sont restés à la maison et, j'espère, traînent quelque part dans le grenier ; les légendes sur l'ancien mode de vie et l'importance du nom de famille s'éteignent ou ne survivent plus que dans les souvenirs des quelques personnes âgées qui restent au village.

Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, на которые хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренне, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие.

C’est pourquoi la redingote grise était chère à Zakhar : en elle, et dans d’autres traits conservés dans le visage et les manières du maître, qui lui rappelaient ses parents, et dans ses caprices, dont il grommelait en silence et à voix haute, mais qu’il respectait néanmoins intérieurement, comme une manifestation de la volonté du maître, du droit du maître, il voyait de faibles indices d’une grandeur révolue.

Без этих капризов он как-то не чувствовал над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, и преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками и передаваемой из рода в род.

Sans ces caprices, il ne ressentait pas vraiment la présence du maître au-dessus de lui ; sans eux, rien ne pourrait faire ressusciter sa jeunesse, le village qu'ils avaient quitté depuis longtemps, et les légendes concernant cette maison ancestrale, la seule chronique conservée par les vieux serviteurs, nourrices et nourrices et transmise de génération en génération.

Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, бог знает отчего, все беднел, мельчал и наконец незаметно потерялся между не старыми дворянскими домами.

La maison Oblomov fut jadis riche et célèbre dans sa région, mais ensuite, Dieu sait pourquoi, elle s'appauvrit, se réduisit et finit par se perdre, inaperçue, parmi les maisons nobles pas si anciennes.

Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею.

Seuls les serviteurs aux cheveux gris de la maison ont préservé et transmis entre eux le souvenir fidèle du passé, le chérissant comme une relique sacrée.

Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук. Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых слуг с этим старинным, аристократическим украшением.

Voilà pourquoi Zakhar aimait tant sa redingote grise. Peut-être chérissait-il aussi ses favoris parce que, enfant, il avait vu de nombreux vieux domestiques arborer cet ornement aristocratique d'antan.

Илья Ильич, погруженный в задумчивость, долго не замечал Захара. Захар стоял перед ним молча. Наконец он кашлянул.

Perdu dans ses pensées, Ilya Ilitch ne remarqua pas Zakhar pendant un long moment. Zakhar se tenait devant lui, silencieux. Finalement, il s'éclaircit la gorge.

— Что ты? — спросил Илья Ильич.

« Qu'est-ce qui ne va pas ? » demanda Ilya Ilitch.

— Ведь вы звали?

— Vous avez bien appelé, n’est-ce pas ?

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — отвечал он потягиваясь. — Поди пока к себе, а я вспомню.

« Tu m’as appelé ? Pourquoi ai-je appelé ? Je ne me souviens pas ! » répondit-il en s’étirant. « Va dans ta chambre pour l’instant, et je me souviendrai. »

Захар ушел, а Илья Ильич продолжал лежать и думать о проклятом письме.

Zakhar partit, et Ilya Ilitch resta allongé là à penser à cette satanée lettre.

Прошло с четверть часа.

Environ un quart d'heure s'est écoulé.

— Ну, полно лежать! — сказал он, — надо же встать... А впрочем, дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. — Захар!

« Bon, assez traîné ! » dit-il, « je dois me lever… Mais bref, laissez-moi relire attentivement la lettre du chef de village, et ensuite je me lèverai. »

Опять тот же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошел, а Обломов опять погрузился в задумчивость. Захар стоял минуты две, неблагосклонно, немного стороной посматривая на барина, и наконец пошел к дверям.

Le même bond et le même grognement, plus fort cette fois. Zakhar entra, et Oblomov replongea dans ses pensées. Zakhar resta deux minutes à regarder le maître d'un air désapprobateur, légèrement de côté, puis se dirigea vers la porte.

— Куда же ты? — вдруг спросил Обломов.

« Où allez-vous ? » demanda soudain Oblomov.

— Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте с собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.

« Tu ne dis rien, alors pourquoi restes-tu là à ne rien faire ? » croassa Zakhar, la voix éteinte, une voix qu'il avait, disait-il, perdue à la chasse avec les chiens, lors de ses chevauchées avec le vieux maître et lorsqu'il sentait un vent violent lui souffler dans la gorge.

Он стоял вполуоборот среди комнаты и глядел все стороной на Обломова.

Il se tenait à demi tourné au milieu de la pièce et continuait de regarder Oblomov du coin de l'œil.

— А у тебя разве ноги отсохли, что ты не можешь постоять? Ты видишь, я озабочен — так и подожди! Не залежался еще там? Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел?

« Tes jambes sont-elles tellement atrophiées que tu ne peux plus te lever ? Je m'inquiète, alors attends un peu ! N'es-tu pas resté allongé trop longtemps ? Retrouve la lettre que j'ai reçue hier du chef du village. Où l'as-tu mise ? »

— Какое письмо? Я никакого письма не видал, — сказал Захар.

« Quelle lettre ? Je n'ai vu aucune lettre », a dit Zakhar.

— Ты же от почтальона принял его: грязное такое!

— Tu l’as pris au facteur : il est tellement sale !

— Куда ж его положили — почему мне знать? — говорил Захар, похлопывая рукой по бумагам и по разным вещам, лежавшим на столе.

« Où l’ont-ils mis ? Pourquoi devrais-je le savoir ? » demanda Zakhar en tapotant les papiers et les divers objets qui jonchaient la table.

— Ты никогда ничего не знаешь. Там, в корзине, посмотри! Или не завалилось ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор не починена; что б тебе призвать столяра да починить? Ведь ты же изломал. Ни о чем не подумаешь!

— On ne sait jamais. Regarde là-bas, dans le panier ! Ou bien est-ce tombé derrière le canapé ? Le dossier du canapé n'est toujours pas réparé ; pourquoi appeler un menuisier ? Après tout, c'est toi qui l'as cassé. Tu n'y penseras même pas !

— Я не ломал, — отвечал Захар, — она сама изломалась; не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться.

« Je ne l’ai pas cassé », répondit Zakhar, « il s’est cassé tout seul ; il ne peut pas durer éternellement : il doit bien se casser un jour. »

Илья Ильич не счел за нужное доказывать противное.

Ilya Ilitch ne jugeait pas nécessaire de prouver le contraire.

— Нашел, что ли? — спросил он только.

« L’avez-vous trouvé ? » demanda-t-il.

— Вот какие-то письма.

- Voici quelques lettres.

— Не те.

- Pas ceux-là.

— Ну, так нет больше, — говорил Захар.

« Eh bien, ce n’est plus le cas », a déclaré Zakhar.

— Ну хорошо, поди! — с нетерпением сказал Илья Ильич. — Я встану, сам найду.

« Très bien, allez-y ! » dit Ilya Ilitch avec impatience. « Je vais me lever et le chercher moi-même. »