Обломов

В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

Quella mattina, in via Gorokhovaya, in una delle grandi case, la cui popolazione sarebbe stata sufficiente a formare un intero capoluogo di contea, Ilya Ilyich Oblomov giaceva a letto nel suo appartamento.

Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица.

Era un uomo di circa trentadue o trentatré anni, di statura media, di aspetto gradevole, con occhi grigio scuro, ma privo di qualsiasi idea precisa, di qualsiasi espressione concentrata nei tratti del viso.

Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности.

Il pensiero vagò come un uccello libero sul viso, svolazzò negli occhi, si posò sulle labbra socchiuse, si nascose nelle pieghe della fronte, poi scomparve del tutto, e infine una luce uniforme di noncuranza brillò su tutto il volto.

С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.

La noncuranza sul suo volto si estendeva alla postura di tutto il corpo, persino alle pieghe della vestaglia.

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки.

A volte il suo sguardo si oscurava con un'espressione di stanchezza o noia; ma né la stanchezza né la noia riuscivano, nemmeno per un istante, a scacciare dal suo volto la dolcezza che era l'espressione dominante e fondamentale, non solo del suo viso, ma di tutta la sua anima; e l'anima risplendeva così apertamente e chiaramente nei suoi occhi, nel suo sorriso, in ogni movimento della sua testa e della sua mano.

И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой.

Una persona superficiale e fredda, lanciando un'occhiata distratta a Oblomov, direbbe: "Dev'essere un uomo gentile, un sempliciotto!". Una persona più profonda e sensibile, guardandolo a lungo negli occhi, si allontanerebbe con un piacevole pensiero e un sorriso sul volto.

Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого.

La carnagione di Ilya Ilyich non era né rubiconda, né scura, né decisamente pallida, ma indifferente, o almeno così sembrava, forse perché Oblomov era diventato flaccido per la sua età: per mancanza di movimento o di aria, o forse di entrambi.

Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому свету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.

In generale, il suo corpo, a giudicare dalla luce opaca e fin troppo bianca del collo, dalle mani piccole e paffute e dalle spalle morbide, sembrava troppo effeminato per un uomo.

Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью.

Anche quando era allarmato, i suoi movimenti erano trattenuti da una certa dolcezza e da una pigrizia non priva di una certa grazia.

Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение.

Se una nube di inquietudine proveniente dall'anima si addensava sul volto, lo sguardo si annebbiava, comparivano rughe sulla fronte, e cominciava un susseguirsi di dubbi, tristezza e paura; ma raramente quest'ansia si concretizzava in un'idea precisa, e ancor più raramente si trasformava in un'intenzione.

Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.

Ogni ansia si risolveva con un sospiro e svaniva nell'apatia o nella sonnolenza.

Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу!

Come la vestaglia di Oblomov si addiceva al suo viso sereno e al suo corpo viziato!

На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него.

Indossava una veste di tessuto persiano, una vera veste orientale, senza il minimo accenno di Europa, senza nappe, senza velluto, senza vita, molto ampia, tanto che persino Oblomov avrebbe potuto avvolgersela due volte.

Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире.

Le maniche, in linea con l'onnipresente moda asiatica, si allargavano sempre di più dalle dita fino alle spalle.

Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.

Sebbene questa veste avesse perso la sua freschezza originaria e in alcuni punti la sua lucentezza naturale fosse stata sostituita da un'altra, acquisita artificialmente, conservava ancora la brillantezza del suo colore orientale e la robustezza del suo tessuto.

Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

Agli occhi di Oblomov, la veste possedeva una serie di virtù inestimabili: era morbida, flessibile; il corpo non la sentiva addosso; essa, come uno schiavo obbediente, si sottometteva al minimo movimento del corpo.

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

Oblomov non indossava mai cravatta né gilet in casa, perché amava gli spazi aperti e la libertà. Le sue scarpe erano lunghe, morbide e larghe; quando abbassava i piedi dal letto al pavimento senza guardare, atterrava sempre immediatamente su di esse.

Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.

Per Ilya Ilyich, sdraiarsi non era né una necessità, come per un malato o per chi vuole dormire, né un incidente, come per chi è stanco, né un piacere, come per un pigro: era il suo stato normale.

Когда он был дома — а он был почти всегда дома, — он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной.

Quando era a casa - e lo era quasi sempre - si sdraiava sempre, e sempre nella stessa stanza in cui lo trovavamo, che fungeva da camera da letto, ufficio e salotto.

У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мёл кабинет его, чего всякий день не делалось. В тех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.

Aveva altre tre stanze, ma raramente vi si affacciava, forse al mattino, e nemmeno tutti i giorni, quando l'uomo spazzava il suo ufficio, cosa che non faceva quotidianamente. In quelle stanze, i mobili erano coperti da lenzuola e le tende tirate.

Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами.

La stanza in cui giaceva Ilya Ilyich sembrava, a prima vista, arredata con grande gusto. C'era una scrivania in mogano, due divani rivestiti di seta e splendidi paraventi ricamati con uccelli e frutti che non si vedono in natura.

Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

C'erano tende di seta, tappeti, diversi quadri, oggetti in bronzo e porcellana e tante piccole cose bellissime.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них.

Ma l'occhio esperto di una persona di puro gusto, con una rapida occhiata a tutto ciò che era presente, avrebbe letto solo il desiderio di osservare in qualche modo il decoro di inevitabili convenzioni, solo per liberarsene.

Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками.

Oblomov, ovviamente, si preoccupava proprio di questo quando puliva il suo ufficio. Un gusto raffinato non si sarebbe accontentato di quelle sedie di mogano pesanti e sgraziate e di quegli oggetti traballanti.

Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

Lo schienale di uno dei divani si è afflosciato e la colla del legno si è staccata in alcuni punti.

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

I dipinti, i vasi e i piccoli oggetti avevano esattamente lo stesso carattere.

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.

Il proprietario stesso, tuttavia, guardava gli arredi del suo studio con uno sguardo così freddo e distratto, come se chiedesse con gli occhi: "Chi ha trascinato e messo qui tutta questa roba?". Da una visione così fredda di Oblomov sulla sua proprietà, e forse da una visione ancor più fredda dello stesso oggetto appartenente al suo servitore, Zakhar, l'aspetto dello studio, se si esamina ogni dettaglio più da vicino, colpisce per la negligenza e la trascuratezza che vi regnavano.

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них по пыли каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах.

Ragnatele sature di polvere si aggrappavano alle pareti intorno ai quadri formando delle festoni; gli specchi, anziché riflettere oggetti, sembravano più adatti a fungere da tavolette per annotare appunti nella polvere. I tappeti erano macchiati.

На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

Sul divano c'era un asciugamano dimenticato; era raro che al mattino non si trovassero sul tavolo un piatto con una saliera e un osso rosicchiato, ancora da raccogliere dalla cena della sera prima, e briciole di pane sparse ovunque.

Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет — так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия.

Se non fosse per questo piatto, per la pipa appena fumata appoggiata al letto, o per il proprietario stesso sdraiato su di esso, si potrebbe pensare che qui non viva nessuno: tutto era così impolverato, sbiadito e in generale privo di tracce di presenza umana.

На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.

È vero, c'erano due o tre libri aperti sugli scaffali, un giornale era sparso qua e là e un calamaio con delle penne sul comò; ma le pagine su cui erano aperti i libri erano coperte di polvere e ingiallite; era evidente che erano stati abbandonati da tempo; il giornale era dell'anno scorso, e se si intingeva una penna nel calamaio, l'unica cosa che ne sarebbe uscita sarebbe stata una mosca spaventata che ronzava.

Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.

Ilya Ilyich si svegliò, insolitamente presto, verso le otto. Era profondamente preoccupato. Sul suo volto si alternavano paura, malinconia e frustrazione. Era evidente che stesse lottando con un conflitto interiore e che la sua mente non gli fosse ancora venuta in aiuto.

Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания.

Il fatto è che il giorno prima Oblomov aveva ricevuto una lettera dal contenuto sgradevole dall'anziano del suo villaggio.

Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.

È risaputo di quali problemi possa scrivere il capo villaggio: cattivo raccolto, arretrati, calo delle entrate, ecc. Sebbene il capo villaggio avesse scritto esattamente le stesse lettere al suo padrone sia l'anno scorso che il terzo anno, quest'ultima lettera ebbe lo stesso effetto di una qualsiasi spiacevole sorpresa.

Легко ли? Предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах.

È stato facile? Bisognava riflettere sui mezzi per agire. Tuttavia, bisogna riconoscere a Ilya Il'ič la sua attenzione per i propri affari.

Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.

In seguito alla prima spiacevole lettera ricevuta dal capo villaggio diversi anni prima, aveva già iniziato a elaborare mentalmente un piano per apportare vari cambiamenti e miglioramenti alla gestione della sua tenuta.

По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой.

Questo piano prevedeva l'introduzione di varie nuove misure economiche, di polizia e di altro genere. Ma il piano era ben lungi dall'essere del tutto elaborato, e le spiacevoli lettere dell'anziano del villaggio si ripetevano annualmente, spingendolo ad agire e, di conseguenza, turbando la pace.

Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное.

Oblomov si rese conto della necessità di prendere una decisione definitiva prima di portare a termine il piano.

Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует.

Appena sveglio, aveva subito intenzione di alzarsi, lavarsi e, dopo aver bevuto del tè, riflettere attentamente, chiarire alcune cose, annotarle e, in generale, mettersi seriamente al lavoro.

С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более, что ничто не мешает думать и лежа.

Rimase lì sdraiato per circa mezz'ora, tormentato da questo pensiero, ma poi decise che avrebbe avuto ancora tempo per farlo dopo il tè, e il tè poteva essere bevuto, come al solito, a letto, soprattutto perché nulla gli impediva di pensare stando sdraiato.

Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал ее.

E così fece. Dopo il tè, si era già alzato dal letto e stava quasi per mettersi in piedi; dando un'occhiata alle sue pantofole, iniziò persino ad abbassare un piede dal letto verso di esse, ma lo ritirò subito.

Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся.

Scoccarono le nove e mezza e Ilya Il'ič si rianimò.

— Что ж это я в самом деле? — сказал он вслух с досадой. — Надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе, так и...

«Cosa sto facendo davvero?» disse ad alta voce con fastidio. «Devo conoscere la mia coscienza: è ora di mettersi al lavoro! Datti carta bianca e...»

— Захар! — закричал он.

"Zakhar!" gridò.

В комнате, которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича, послышалось сначала точно ворчанье цепной собаки, потом стук спрыгнувших откуда-то ног.

Nella stanza, separata dall'ufficio di Ilya Ilyich solo da un piccolo corridoio, si udì prima il ringhio di un cane incatenato, poi il rumore di passi che sobbalzavano da qualche parte.

Это Захар спрыгнул с лежанки, на которой обыкновенно проводил время, сидя погруженный в дремоту.

Fu Zakhar a balzare giù dal divano dove di solito passava il tempo seduto a sonnecchiare.

В комнату вошел пожилой человек, в сером сюртуке, с прорехою под мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете, с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необъятно широкими и густыми русыми с проседью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды.

Entrò nella stanza un uomo anziano, che indossava un frac grigio con un buco sotto l'ascella da cui spuntava un lembo di camicia, un panciotto grigio con bottoni d'ottone, un cranio nudo come un ginocchio e basette bionde, foltissime e spesse, brizzolate, ognuna delle quali sarebbe bastata per tre barbe.

Захар не старался изменить не только данного ему богом образа, но и своего костюма, в котором ходил в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу.

Zakhar non fece alcun tentativo di cambiare non solo l'immagine che Dio gli aveva dato, ma anche gli abiti che indossava nel villaggio. Il suo vestito era confezionato secondo un modello che aveva portato dal villaggio.

Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.

Gli piacevano la giacca e il panciotto grigi anche perché in quella semi-uniforme rivedeva un vago ricordo della livrea che aveva indossato un tempo quando accompagnava i signori defunti in chiesa o in visita; e la livrea, nei suoi ricordi, era l'unica rappresentazione della dignità della casata degli Oblomov.

Более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни.

Nient'altro ricordava al vecchio la vita ampia e pacifica che il signore aveva condotto nella natura selvaggia del villaggio.

Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или живут только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.

I vecchi signori sono morti, i ritratti di famiglia sono rimasti in casa e, spero, si trovino da qualche parte in soffitta; le leggende sul vecchio stile di vita e sull'importanza del cognome si stanno estinguendo o sopravvivono solo nei ricordi dei pochi anziani rimasti nel villaggio.

Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, на которые хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренне, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие.

Ecco perché il frac grigio era caro a Zakhar: in esso, e in alcuni altri tratti del volto e dei modi del padrone, che gli ricordavano i genitori, e nei suoi capricci, dei quali, sebbene brontolasse sia in silenzio che ad alta voce, ma che tuttavia rispettava interiormente come manifestazione della volontà del padrone, del suo diritto, scorgeva deboli tracce di una grandezza ormai svanita.

Без этих капризов он как-то не чувствовал над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, и преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками и передаваемой из рода в род.

Senza questi capricci, in qualche modo non sentiva il padrone sopra di lui; senza di essi, nulla avrebbe potuto far rivivere la sua giovinezza, il villaggio che avevano lasciato da tempo e le leggende su questa antica casa, l'unica cronaca conservata da vecchi servitori, bambinaie e nutrici e tramandata di generazione in generazione.

Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, бог знает отчего, все беднел, мельчал и наконец незаметно потерялся между не старыми дворянскими домами.

La casata degli Oblomov un tempo era ricca e rinomata nella sua regione, ma poi, chissà perché, si impoverì, si rimpicciolì e infine, inosservata, si perse tra le dimore nobiliari non più così antiche.

Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею.

Solo i servitori dai capelli grigi della casa conservarono e tramandarono l'un l'altro il fedele ricordo del passato, custodendolo come una sacra reliquia.

Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук. Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых слуг с этим старинным, аристократическим украшением.

Ecco perché Zakhar amava tanto il suo frac grigio. Forse teneva molto anche alle sue basette perché, da bambino, aveva visto molti vecchi servitori con questo antico ornamento aristocratico.

Илья Ильич, погруженный в задумчивость, долго не замечал Захара. Захар стоял перед ним молча. Наконец он кашлянул.

Ilya Il'ič, assorto nei suoi pensieri, non si accorse di Zakhar per un lungo periodo. Zakhar gli stava di fronte in silenzio. Infine, si schiarì la gola.

— Что ты? — спросил Илья Ильич.

"Cosa c'è che non va?" chiese Ilya Ilyich.

— Ведь вы звали?

— Hai chiamato, vero?

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — отвечал он потягиваясь. — Поди пока к себе, а я вспомню.

"Chiamata? Perché ho chiamato? Non ricordo!" rispose, stiracchiandosi. "Ora vai in camera tua, poi mi ricorderò."

Захар ушел, а Илья Ильич продолжал лежать и думать о проклятом письме.

Zakhar se ne andò, e Ilya Il'ič continuò a giacere lì, pensando a quella dannata lettera.

Прошло с четверть часа.

È trascorso circa un quarto d'ora.

— Ну, полно лежать! — сказал он, — надо же встать... А впрочем, дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. — Захар!

"Bene, basta oziare!" disse, "Devo alzarmi... Comunque, lasciatemi rileggere attentamente la lettera del capo, e poi mi alzerò."

Опять тот же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошел, а Обломов опять погрузился в задумчивость. Захар стоял минуты две, неблагосклонно, немного стороной посматривая на барина, и наконец пошел к дверям.

Di nuovo lo stesso balzo e lo stesso ringhio, più forte. Zakhar entrò e Oblomov si immerse di nuovo nei suoi pensieri. Zakhar rimase immobile per due minuti, guardando il padrone con disapprovazione, leggermente di traverso, e infine si diresse verso la porta.

— Куда же ты? — вдруг спросил Обломов.

"Dove stai andando?" chiese improvvisamente Oblomov.

— Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте с собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.

«Non dici niente, quindi perché te ne stai qui a non fare niente?» gracchiò Zakhar, privo di voce, che, disse, aveva perso durante una battuta di caccia con i cani, quando cavalcava con il vecchio padrone e quando aveva sentito un forte vento soffiargli in gola.

Он стоял вполуоборот среди комнаты и глядел все стороной на Обломова.

Rimase in piedi, mezzo girato, al centro della stanza, continuando a guardare Oblomov di sbieco.

— А у тебя разве ноги отсохли, что ты не можешь постоять? Ты видишь, я озабочен — так и подожди! Не залежался еще там? Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел?

"Le tue gambe si sono talmente atrofizzate che non riesci più ad alzarti? Vedi, sono preoccupato, quindi aspetta! Non sei rimasto sdraiato lì troppo a lungo? Trova la lettera che ho ricevuto ieri dall'anziano del villaggio. Dove l'hai messa?"

— Какое письмо? Я никакого письма не видал, — сказал Захар.

"Quale lettera? Non ho visto nessuna lettera", disse Zakhar.

— Ты же от почтальона принял его: грязное такое!

- L'hai preso dal postino: è così sporco!

— Куда ж его положили — почему мне знать? — говорил Захар, похлопывая рукой по бумагам и по разным вещам, лежавшим на столе.

"Dove l'hanno messo? Perché dovrei saperlo?" disse Zakhar, picchiettando le carte e i vari oggetti che giacevano sul tavolo.

— Ты никогда ничего не знаешь. Там, в корзине, посмотри! Или не завалилось ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор не починена; что б тебе призвать столяра да починить? Ведь ты же изломал. Ни о чем не подумаешь!

— Non si sa mai niente. Guarda lì, nel cesto! O forse è caduto dietro il divano? Lo schienale del divano non è ancora stato riparato; perché dovresti chiamare un falegname per farlo aggiustare? Dopotutto, l'hai rotto tu. Non ci penserai più!

— Я не ломал, — отвечал Захар, — она сама изломалась; не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться.

«Non l'ho rotto io», rispose Zakhar, «si è rotto da solo; non può durare per sempre: prima o poi deve rompersi.»

Илья Ильич не счел за нужное доказывать противное.

Ilya Il'ič non ritenne necessario dimostrare il contrario.

— Нашел, что ли? — спросил он только.

"L'hai trovato?" chiese.

— Вот какие-то письма.

- Ecco alcune lettere.

— Не те.

- Non quelli.

— Ну, так нет больше, — говорил Захар.

"Beh, non è più così", ha detto Zakhar.

— Ну хорошо, поди! — с нетерпением сказал Илья Ильич. — Я встану, сам найду.

"Va bene, fai pure!" disse Ilya Ilyich con impazienza. "Mi alzo e lo cerco io stesso."