Драма на охоте

Истинное происшествие

A true incident

В один из апрельских полудней 1880 года в мой кабинет вошел сторож Андрей и таинственно доложил мне, что в редакцию явился какой-то господин и убедительно просит свидания с редактором.

One April afternoon in 1880, the guard Andrei entered my office and mysteriously reported to me that some gentleman had come to the editorial office and was insistently asking for a meeting with the editor.

— Должно быть, чиновник-с, — добавил Андрей, — с кокардой...

“He must be an official,” Andrey added, “with a cockade...”

— Попроси его прийти в другое время, — сказал я. — Сегодня я занят. Скажи, что редактор принимает только по субботам.

"Ask him to come another time," I said. "I'm busy today. Tell him the editor only sees people on Saturdays."

— Он и третьего дня приходил, вас спрашивал. Говорит, что дело большое. Просит и чуть не плачет. В субботу, говорит, ему несвободно... Прикажете принять?

"He came three days ago asking for you. He says it's a big matter. He begs and almost cries. He's not free on Saturday, he says... Should I see him?"

Я вздохнул, положил перо и принялся ждать господина с кокардой. Начинающие писатели и вообще люди, не посвященные в редакционные тайны, приходящие при слове «редакция» в священный трепет, заставляют ждать себя немалое время.

I sighed, put down my pen, and began to wait for the gentleman with the cockade. Aspiring writers, and generally those uninitiated in editorial secrets who shudder at the word "editorial office," make people wait for quite a while.

Они, после редакторского «проси», долго кашляют, долго сморкаются, медленно отворяют дверь, еще медленнее входят и этим отнимают немало времени. Господин же с кокардой не заставил ждать себя.

After the editor's "please," they cough for a long time, blow their noses for a long time, open the door slowly, enter even more slowly, and thus waste a considerable amount of time. The gentleman with the cockade, however, did not keep us waiting.

Не успела за Андреем затвориться дверь, как я увидел в своем кабинете высокого широкоплечего мужчину, державшего в одной руке бумажный сверток, а в другой — фуражку с кокардой.

Before the door had even closed behind Andrey, I saw a tall, broad-shouldered man in my office, holding a paper package in one hand and a cap with a cockade in the other.

Человек, так добивавшийся свидания со мной, играет в моей повести очень видную роль. Необходимо описать его наружность.

The man who so desperately sought an interview with me plays a very prominent role in my story. It is necessary to describe his appearance.

Он, как я уже сказал, высок, широкоплеч и плотен, как хорошая рабочая лошадь. Всё его тело дышит здоровьем и силой. Лицо розовое, руки велики, грудь широкая, мускулистая, волосы густы, как у здорового мальчика. Ему под сорок.

He is, as I've already said, tall, broad-shouldered, and stocky, like a good workhorse. His whole body exudes health and strength. His face is rosy, his arms are large, his chest is broad and muscular, his hair is thick, like that of a healthy boy. He is almost forty.

Одет он со вкусом и по последней моде в новенький, недавно сшитый триковый костюм. На груди большая золотая цепь с брелоками, на мизинце мелькает крошечными яркими звездочками бриллиантовый перстень.

He's dressed tastefully and in the latest fashion, in a brand-new, recently tailored suit of tracksuits. A large gold chain with charms hangs around his chest, and a diamond ring glitters with tiny, bright stars on his little finger.

Но, что главнее всего и что так немаловажно для всякого мало-мальски порядочного героя романа или повести, — он чрезвычайно красив. Я не женщина и не художник.

But what's most important, and what's so essential for any more or less decent hero of a novel or story, is that he's extremely handsome. I'm not a woman and I'm not an artist.

Мало я смыслю в мужской красоте, но господин с кокардой своею наружностью произвел на меня впечатление. Его большое мускулистое лицо осталось навсегда в моей памяти.

I know little about male beauty, but the gentleman with the cockade made an impression on me with his appearance. His large, muscular face will forever remain etched in my memory.

На этом лице вы увидите настоящий греческий нос с горбинкой, тонкие губы и хорошие голубые глаза, в которых светятся доброта и еще что-то, чему трудно подобрать подходящее название.

On this face you will see a real Greek nose with a hump, thin lips and good blue eyes, in which kindness shines and something else that is difficult to find an appropriate name.

Это «что-то» можно подметить в глазах маленьких животных, когда они тоскуют или когда им больно. Что-то умоляющее, детское, безропотно терпящее... У хитрых и очень умных людей не бывает таких глаз.

This "something" can be seen in the eyes of small animals when they are sad or in pain. Something pleading, childish, meekly enduring... Cunning and highly intelligent people don't have such eyes.

От всего лица так и веет простотой, широкой, простецкой натурой, правдой... Если не ложь, что лицо есть зеркало души, то в первый день свидания с господином с кокардой я мог бы дать честное слово, что он не умеет лгать. Я мог бы даже держать пари.

His whole face exudes simplicity, a broad, unpretentious nature, and truth... If it weren't a lie that the face is the mirror of the soul, then on the first day of my meeting with the gentleman with the cockade, I could have given my word of honor that he couldn't lie. I could even have bet on it.

Проиграл бы я пари или нет — читатель увидит далее.

Whether I lost the bet or not, the reader will see further.

Каштановые волосы и борода густы и мягки, как шёлк. Говорят, что мягкие волосы служат признаком мягкой, нежной, «шёлковой» души... Преступники и злые, упрямые характеры имеют, в большинстве случаев, жесткие волосы.

Brown hair and beard are thick and soft as silk. They say that soft hair is a sign of a gentle, tender, "silky" soul... Criminals and those with evil, stubborn characters usually have coarse hair.

Правда это или нет — читатель опять-таки увидит далее... Ни выражение лица, ни борода — ничто так не мягко и не нежно в господине с кокардой, как движения его большого, тяжелого тела.

Whether this is true or not, the reader will see further on... Neither the facial expression, nor the beard - nothing is so soft and gentle in the gentleman with the cockade as the movements of his large, heavy body.

В этих движениях сквозят воспитанность, легкость, грация и даже — простите за выражение — некоторая женственность.

These movements exude good manners, lightness, grace and even – forgive the expression – a certain femininity.

Не много нужно усилий моему герою, чтобы согнуть подкову или сплющить в кулаке коробку из-под сардинок, а между тем ни одно его движение не выдает в нем физически сильного.

It doesn't take much effort for my hero to bend a horseshoe or crush a sardine box in his fist, and yet not a single movement of his reveals any physical strength in him.

За дверную ручку или за шляпу он берется, как за бабочку: нежно, осторожно, слегка касаясь пальцами. Шаги его бесшумны, рукопожатия слабы.

He grasps a doorknob or a hat as if it were a butterfly: gently, carefully, lightly touching it with his fingers. His steps are silent, his handshakes are weak.

Глядя на него, забываешь, что он могуч, как Голиаф, что одной рукой может поднять он то, чего не поднять пяти редакционным Андреям. Глядя на его легкие движения, не верится, что он силен и тяжел. Спенсер мог бы назвать его образцом грации.

Looking at him, you forget he's as powerful as Goliath, that he can lift with one hand what five editorial Andreys couldn't. Looking at his effortless movements, you can't believe he's so strong and heavy. Spencer might have called him a model of grace.

Войдя ко мне в кабинет, он сконфузился. Его нежную, чуткую натуру, вероятно, шокировал мой нахмуренный, недовольный вид.

He looked embarrassed when he entered my office. His gentle, sensitive nature was probably shocked by my frowning, displeased expression.

— Извините, ради бога! — начал он мягким, сочным баритоном. — Я врываюсь к вам не в урочное время и заставляю вас делать для меня исключение. Вы так заняты!

"Excuse me, for God's sake!" he began in a soft, rich baritone. "I'm barging in on you at an inopportune time and forcing you to make an exception for me. You're so busy!"

Но видите ли, в чем дело, г. редактор: я завтра уезжаю в Одессу по одному очень важному делу... Имей я возможность отложить эту поездку до субботы, то, верьте, я не просил бы вас делать для меня исключение.

But you see, here's the thing, Mr. Editor: I'm leaving for Odessa tomorrow on a very important matter... If I had the opportunity to postpone this trip until Saturday, then, believe me, I wouldn't ask you to make an exception for me.

Я преклоняюсь перед правилами, потому что люблю порядок...

I bow to the rules because I love order...

«Как, однако, он много говорит!» — подумал я, протягивая руку к перу и тем давая знать, что мне некогда. (Уж больно надоели мне тогда посетители!)

"How much he talks!" I thought, reaching for my pen, thus indicating that I had no time. (I was really fed up with visitors back then!)

— Я отниму у вас одну только минуту! — продолжал мой герой извиняющимся голосом. — Но прежде всего позвольте представиться... Кандидат прав Иван Петрович Камышев, бывший судебный следователь...

"I'll only take up a minute of your time!" my hero continued apologetically. "But first, allow me to introduce myself... Candidate Right, Ivan Petrovich Kamyshev, a former judicial investigator..."

К пишущим людям не имею чести принадлежать, но, тем не менее, явился к вам с чисто писательскими целями. Перед вами стоит желающий попасть в начинающие, несмотря на свои под сорок. Но лучше поздно, чем никогда.

I don't have the honor of being a writer, but I've come to you with purely literary goals. Standing before you is someone who wants to be considered a beginner, despite being in his late thirties. But better late than never.

— Очень рад... Чем могу быть полезен?

— I’m very glad... How can I help?

Желающий попасть в начинающие сел и продолжал, глядя на пол своими умоляющими глазами:

The one who wanted to get into the beginners sat down and continued, looking at the floor with his pleading eyes:

— Я притащил к вам маленькую повесть, которую мне хотелось бы напечатать в вашей газете. Я вам откровенно скажу, г. редактор: написал я свою повесть не для авторской славы и не для звуков сладких... Для этих хороших вещей я уже постарел.

"I've brought you a short story that I'd like to publish in your newspaper. I'll tell you frankly, Mr. Editor: I didn't write my story for the author's glory or for the sweet sounds... I'm too old for such good things.

Вступаю же на путь авторский просто из меркантильных побуждений... Заработать хочется... Я теперь решительно никаких не имею занятий.

I am embarking on the path of authorship simply for mercantile reasons... I want to earn money... Now I have absolutely no other occupation.

Был, знаете ли, судебным следователем в С — м уезде, прослужил пять с лишком лет, но ни капитала не нажил, ни невинности не сохранил...

You know, I was a judicial investigator in the S-th district, I served for over five years, but I neither made any capital nor preserved my innocence...

Камышев вскинул на меня своими добрыми глазами и тихо засмеялся.

Kamyshev looked at me with his kind eyes and laughed quietly.

— Надоедная служба... Служил-служил, махнул рукой и бросил. Занятий у меня теперь нет, есть почти нечего... И если вы, минуя достоинства, напечатаете мою повесть, то сделаете мне больше, чем одолжение... Вы поможете мне...

"A tedious service... I served and served, then gave up and quit. I have nothing to do now, almost nothing to eat... And if you, bypassing the merits, publish my story, you will do me more than a favor... You will help me..."

Газета не богадельня, не странно-приимный дом... Я это знаю, но... уж вы будьте так добры...

A newspaper is not an almshouse, not a strange and welcoming house... I know that, but... if you would be so kind...

«Лжешь»! — подумал я.

"You're lying!" I thought.

Брелоки и перстень на мизинце плохо вязались с письмом ради куска хлеба, да и по лицу Камышева пробежала чуть заметная, уловимая опытным глазом тучка, которую можно видеть на лицах только редко лгущих людей.

The keychains and the ring on his little finger did not go well with the letter for a piece of bread, and a barely noticeable cloud, perceptible to an experienced eye, passed over Kamyshev’s face, the kind that can only be seen on the faces of people who rarely lie.

— Какой сюжет вашей повести? — спросил я.

“What is the plot of your story?” I asked.

— Сюжет... Как бы вам сказать? Сюжет не новый... Любовь, убийство... Да вы прочтете, увидите... «Из записок судебного следователя»...

— The plot... How can I put it? The plot is not new... Love, murder... You'll read it and see... "From the notes of a forensic investigator"...

Я, вероятно, поморщился, потому что Камышев сконфуженно замигал глазами, встрепенулся и проговорил быстро:

I probably winced, because Kamyshev blinked his eyes in confusion, perked up, and said quickly:

— Повесть моя написана по шаблону бывших судебных следователей, но... в ней вы найдете быль, правду... Всё, что в ней изображено, всё от крышки до крышки происходило на моих глазах... Я был и очевидцем и даже действующим лицом.

— My story is written according to the template of former judicial investigators, but... in it you will find reality, the truth... Everything that is depicted in it, everything from cover to cover, happened before my eyes... I was both an eyewitness and even an actor.

— Дело не в правде... Не нужно непременно видеть, чтоб описать... Это не важно. Дело в том, что наша бедная публика давно уже набила оскомину на Габорио и Шкляревском.

"It's not about the truth... You don't necessarily have to see it to describe it... It's not important. The point is that our poor public has long been sick of Gaboriau and Shklyarevsky."

Ей надоели все эти таинственные убийства, хитросплетения сыщиков и необыкновенная находчивость допрашивающих следователей. Публика, конечно, разная бывает, но я говорю о той публике, которая читает мою газету. Как называется ваша повесть?

She's tired of all these mysterious murders, the detectives' intricacies, and the extraordinary resourcefulness of the interrogating officers. The audience, of course, varies, but I'm talking about the audience that reads my newspaper. What's the title of your story?

— «Драма на охоте».

— "Hunting Drama."

— Гм... Несерьезно, знаете ли... Да и, откровенно говоря, у меня накопилась такая масса материала, что решительно нет возможности принимать новые вещи, даже при несомненных их достоинствах...

— Hm... It's not serious, you know... And, frankly speaking, I've accumulated such a mass of material that I absolutely have no opportunity to accept new things, even with their undeniable merits...

— А уж мою-то вещь примите, пожалуйста... Вы говорите, что несерьезно, но... трудно ведь назвать вещь, не видавши ее... И неужели вы не можете допустить, что и судебные следователи могут писать серьезно?

— And please accept my work... You say it’s not serious, but... it’s hard to name a thing without seeing it... And can’t you admit that even judicial investigators can write seriously?

Всё это проговорил Камышев заикаясь, вертя между пальцами карандаш и глядя себе ноги. Кончил он тем, что сильно сконфузился и замигал глазами. Мне стало жаль его.

Kamyshev said all this with a stutter, twirling a pencil between his fingers and looking at his feet. He ended by becoming deeply embarrassed and blinking his eyes. I felt sorry for him.

— Хорошо, оставьте, — сказал я. — Только не обещаю вам, что ваша повесть будет прочтена в скором времени. Вам придется подождать...

"Okay, leave it," I said. "But I can't promise you that your story will be read anytime soon. You'll have to wait..."

— Долго?

- For a long time?

— Не знаю... Зайдите месяца... этак через два, через три...

— I don’t know... Come back in a month... in two or three...

— Долгонько... Но не смею настаивать... Пусть будет по-вашему...

- It's a long time... But I don't dare insist... Let it be your way...

Камышев поднялся и взялся за фуражку.

Kamyshev stood up and grabbed his cap.

— Спасибо за аудиенцию, — сказал он. — Пойду теперь домой и буду питать себя надеждами. Три месяца надежд! Но, однако, я вам надоел. Честь имею кланяться!

"Thank you for the audience," he said. "I'll go home now and feed myself with hope. Three months of hope! But, however, I'm boring you. I have the honor to bow to you!"

— Позвольте, одно только слово, — сказал я, перелистывая его толстую, исписанную мелким почерком тетрадь. — Вы пишете здесь от первого лица... Вы, стало быть, под судебным следователем разумеете здесь себя?

"Just one word," I said, leafing through his thick, tiny-handwritten notebook. "You're writing in the first person... So, by 'investigating magistrate,' you mean yourself?"

— Да, но под другой фамилией. Роль моя в этой повести несколько скандальна... Неловко же под своей фамилией... Так через три месяца?

— Yes, but under a different name. My role in this story is somewhat scandalous... It's awkward under my own name... So, in three months?

— Да, пожалуй, не ранее...

- Yes, perhaps not earlier...

— Будьте здоровехоньки!

— Be well!

Бывший судебный следователь галантно раскланялся, осторожно взялся за дверную ручку и исчез, оставив на моем столе свое произведение. Я взял тетрадь и спрятал ее в стол.

The former investigator bowed gallantly, carefully grasped the doorknob, and disappeared, leaving his work on my desk. I took the notebook and tucked it away.

Повесть красавца Камышева покоилась в моем столе два месяца. Однажды, уезжая из редакции на дачу, я вспомнил о ней и взял ее с собою.

The handsome Kamyshev's story lay in my desk drawer for two months. One day, as I was leaving the editorial office for the dacha, I remembered it and took it with me.

Сидя в вагоне, я открыл тетрадь и начал читать из середины. Середина заинтересовала меня. В тот же день вечером я, несмотря на отсутствие досуга, прочел всю повесть от начала до слова «Конец», написанного размашистым почерком.

Sitting in the train car, I opened the notebook and began reading from the middle. The middle caught my attention. That same evening, despite my lack of leisure, I read the entire story from the beginning to the word "End," written in a sprawling hand.

Ночью я еще раз прочел эту повесть, а на заре ходил по террасе из угла в угол и тер себе виски, словно хотел вытереть из головы новую, внезапно набежавшую, мучительную мысль... А мысль была действительно мучительная, невыносимо острая...

That night I read this story again, and at dawn I walked up and down the terrace, rubbing my temples as if I wanted to wipe out a new, suddenly painful thought that had suddenly come to me... And the thought was truly painful, unbearably sharp...

Мне казалось, что я, не судебный следователь и еще того менее не присяжный психолог, открыл страшную тайну одного человека, тайну, до которой мне не было никакого дела... Я ходил по террасе и убеждал себя не верить своему открытию...

It seemed to me that I, not a forensic investigator and even less a sworn psychologist, had discovered a terrible secret of one man, a secret that was of no concern to me... I walked along the terrace and convinced myself not to believe my discovery...

Повесть Камышева не попала в мою газету по причинам, изложенным в конце моей беседы с читателем. С читателем я встречусь еще раз. Теперь же, надолго расставаясь с ним, я предлагаю на его прочтение повесть Камышева.

Kamyshev's story didn't make it into my newspaper for the reasons I explained at the end of my conversation with the reader. I'll meet the reader again. Now, parting with him for a long time, I offer him Kamyshev's story for his perusal.

Эта повесть не выделяется из ряда вон. В ней много длиннот, немало шероховатостей... Автор питает слабость к эффектам и сильным фразам... Видно, что он пишет первый раз в жизни, рукой непривычной, невоспитанной...

This story is nothing out of the ordinary. It's full of long winded passages, plenty of rough edges... The author has a weakness for dramatic effect and powerful phrases... It's clear he's writing for the first time in his life, in an unfamiliar, ill-mannered hand...

Но все-таки повесть его читается легко. Фабула есть, смысл тоже, и, что важнее всего, она оригинальна, очень характерна и то, что называется, sui generis. Есть в ней и кое-какие литературные достоинства. Прочесть ее стоит... Вот она:

But still, his story is easy to read. It has a plot, a meaning, and, most importantly, it's original, very characteristic, and, as they say, sui generis. It has some literary merits, too. It's worth reading... Here it is:

(Из записок судебного следователя)

(From the notes of the investigating magistrate)

— Муж убил свою жену! Ах, как вы глупы! Дайте же мне наконец сахару!

— The husband killed his wife! Oh, how stupid you are! Give me some sugar already!

Этот крик разбудил меня. Я потянулся и почувствовал во всех своих членах тяжесть, недомогание... Можно отлежать себе руку и ногу, но на этот раз мне казалось, что я отлежал себе всё тело от головы до пяток.

This scream woke me up. I stretched and felt a heaviness and malaise in all my limbs... You can lie down on an arm or a leg, but this time it felt like I had lain down my entire body from head to toe.

Не укрепляющим, а расслабляющим образом действует послеобеденный сон в душной, сушащей атмосфере, под жужжанье мух и комаров. Разбитый и облитый потом, я поднялся и пошел к окну. Был шестой час вечера.

An afternoon nap in a stuffy, drying atmosphere, surrounded by the buzz of flies and mosquitoes, is not invigorating but rather relaxing. Exhausted and drenched in sweat, I rose and went to the window. It was six o'clock in the evening.

Солнце стояло еще высоко и жгло с таким же усердием, как и три часа тому назад. До захода и прохлады оставалось еще много времени.

The sun was still high and blazing with the same intensity as three hours earlier. There was still plenty of time before sunset and the cool weather.

— Муж убил свою жену!

— The husband killed his wife!

— Полно тебе врать, Иван Демьяныч! — сказал я, давая легкий щелчок носу Ивана Демьяныча. — Мужья убивают жен только в романах да под тропиками, где кипят африканские страсти, голубчик.

"Stop lying, Ivan Demyanovich!" I said, giving Ivan Demyanovich a light flick on the nose. "Husbands only kill their wives in novels and in the tropics, where African passions boil, my dear."

С нас же довольно и таких ужасов, как кражи со взломом или проживательство по чужому виду.

We have enough of such horrors as burglaries and living under false pretenses.