Анна Каренина

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Todas las familias felices se parecen unas a otras, cada familia infeliz es infeliz a su manera.

Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме.

Todo se había trastornado en la casa de los Oblonski. La esposa se enteró de que el marido había tenido una relación con la institutriz francesa que había estado en su casa, y le declaró al marido que no podía vivir con él en la misma casa.

Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами.

Esta situación ya duraba tres días y era dolorosamente sentida tanto por los mismos esposos como por todos los miembros de la familia y los criados.

Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских.

Todos los miembros de la familia y los criados sentían que no había sentido en su convivencia y que en cualquier posada la gente que se había reunido casualmente estaba más unida entre sí que ellos, los miembros de la familia y los criados de los Oblonski.

Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома.

La esposa no salía de sus habitaciones, el marido no había estado en casa durante tres días.

Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел вчера со двора, во время самого обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.

Los niños corrían por toda la casa, como perdidos; la inglesa se había peleado con el ama de llaves y había escrito una nota a una amiga, pidiéndole que le buscara un nuevo puesto; el cocinero se había marchado ayer del patio, durante la misma comida; la cocinera negra y el cochero pedían su liquidación.

На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване.

Al tercer día después de la disputa, el príncipe Stepán Arkádich Oblonski —Stiva, como lo llamaban en sociedad—, a la hora habitual, es decir, a las ocho de la mañana, se despertó no en el dormitorio de su esposa, sino en su despacho, en el diván de cuero marroquí.

Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.

Volvió su cuerpo rollizo y cuidado sobre los muelles del diván, como si quisiera volver a dormirse por largo tiempo, abrazó fuertemente la almohada por el otro lado y apretó la mejilla contra ella; pero de pronto se levantó de un salto, se sentó en el diván y abrió los ojos.

«Да, да, как это было? — думал он, вспоминая сон. — Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке.

«Sí, sí, ¿cómo era aquello? —pensaba, recordando el sueño—. Sí, ¿cómo era? ¡Sí! Alabin daba una comida en Darmstadt; no, no en Darmstadt, sino algo americano. Sí, pero allí Darmstadt estaba en América.

Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, — и столы пели: Il mio tesoro и не Il mio tesoro, а что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины», — вспоминал он.

Sí, Alabin daba una comida en mesas de cristal, sí, —y las mesas cantaban: Il mio tesoro y no Il mio tesoro, sino algo mejor, y unas botelitas pequeñas, y ellas eran también mujeres», —recordaba.

Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь. «Да, хорошо было, очень хорошо. Много еще что-то там было отличного, да не скажешь словами и мыслями даже наяву не выразишь».

Los ojos de Stepán Arkádich brillaron alegremente, y se quedó pensativo, sonriendo. «Sí, estuvo bien, muy bien. Había todavía mucho más que era excelente, pero no se puede decir con palabras ni expresar con pensamientos ni siquiera despierto».

И, заметив полосу света, пробившуюся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дивана, отыскал ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли, и по старой, девятилетней привычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, где в спальне у него висел халат.

Y, notando la franja de luz que se filtraba por el lado de una de las cortinas de paño, bajó alegremente las piernas del diván, buscó con ellas las zapatillas bordadas por su esposa (regalo de cumpleaños del año pasado), forradas en cuero marroquí dorado, y por vieja costumbre de nueve años, sin levantarse, extendió la mano hacia el lugar donde en el dormitorio le colgaba la bata.

И тут он вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб.

Y entonces recordó de pronto cómo y por qué dormía no en el dormitorio de su esposa, sino en el despacho; la sonrisa desapareció de su rostro, frunció el ceño.

«Ах, ах, ах! Ааа!..» — замычал он, вспоминая все, что было. И его воображению представились опять все подробности ссоры с женою, вся безвыходность его положения и мучительнее всего собственная вина его.

«¡Ah, ah, ah! ¡Aaa!...» —gimió, recordando todo lo que había pasado. Y su imaginación volvió a presentarle todos los detalles de la disputa con su esposa, toda la desesperanza de su situación y lo más doloroso de todo, su propia culpa.

«Да! она не простит и не может простить. И всего ужаснее то, что виной всему я, виной я, а не виноват. В этом-то вся драма, — думал он. — Ах, ах, ах!» — приговаривал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для себя впечатления из этой ссоры.

«¡Sí! ella no perdonará y no puede perdonar. Y lo más terrible de todo es que la culpa de todo soy yo, la culpa soy yo, y no soy culpable. En eso está todo el drama —pensaba—. ¡Ah, ah, ah!» —decía con desesperación, recordando las impresiones más penosas para él de esta disputa.

Неприятнее всего была та первая минута, когда он, вернувшись из театра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке, не нашел жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и, наконец, увидал ее в спальне с несчастною, открывшею все, запиской в руке.

Lo más desagradable de todo fue aquel primer momento, cuando él, al volver del teatro, alegre y satisfecho, con una enorme pera para su esposa en la mano, no encontró a su esposa en la sala; para su sorpresa, tampoco la encontró en el despacho y, finalmente, la vio en el dormitorio con la desgraciada nota que lo revelaba todo en la mano.

Она, эта вечно озабоченная, и хлопотливая, и недалекая, какою он считал ее, Долли, неподвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него.

Ella, esa siempre preocupada, y ajetreada, y no muy inteligente, como él la consideraba, Dolli, estaba sentada inmóvil con la nota en la mano y con expresión de horror, desesperación e ira lo miraba.

— Что это? это? — спрашивала она, указывая на записку.

—¿Qué es esto? ¿esto? —preguntaba, señalando la nota.

И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучало Степана Аркадьича не столько самое событие, сколько то, как он ответил на эти слова жены.

Y ante este recuerdo, como sucede a menudo, atormentaba a Stepán Arkádich no tanto el suceso mismo, sino cómo había respondido a estas palabras de su esposa.

С ним случилось в эту минуту то, что случается с людьми, когда они неожиданно уличены в чем-нибудь слишком постыдном. Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой после открытия его вины.

Le sucedió en ese momento lo que les sucede a las personas cuando son sorprendidas inesperadamente en algo demasiado vergonzoso. No supo preparar su rostro para la situación en la que se encontraba ante su esposa después del descubrimiento de su culpa.

Вместо того чтоб оскорбиться, отрекаться, оправдываться, просить прощения, оставаться даже равнодушным — все было бы лучше того, что он сделал!

En lugar de ofenderse, negarlo, justificarse, pedir perdón, permanecer incluso indiferente —¡todo hubiera sido mejor que lo que hizo!—

— его лицо совершенно невольно («рефлексы головного мозга», — подумал Степан Аркадьич, который любил физиологию), совершенно невольно вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой.

su rostro completamente involuntariamente («reflejos del cerebro», pensó Stepán Arkádich, a quien le gustaba la fisiología), completamente involuntariamente sonrió de pronto con una sonrisa habitual, bondadosa y por eso estúpida.

Эту глупую улыбку он не мог простить себе. Увидав эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей горячностью, потоком жестоких слов и выбежала из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа.

Esta sonrisa estúpida no podía perdonársela a sí mismo. Al ver esta sonrisa, Dolli se estremeció, como por un dolor físico, estalló, con el ardor propio de ella, en un torrente de palabras crueles y salió corriendo de la habitación. Desde entonces no había querido ver a su marido.

«Всему виной эта глупая улыбка», — думал Степан Аркадьич.

«La culpa de todo es esta sonrisa estúpida», pensaba Stepán Arkádich.

«Но что ж делать? что ж делать?» — с отчаянием говорил он себе и не находил ответа.

«Pero ¿qué hacer? ¿qué hacer?» —se decía con desesperación y no encontraba respuesta.