Great Expectations

My father’s family name being Pirrip, and my Christian name Philip, my infant tongue could make of both names nothing longer or more explicit than Pip. So, I called myself Pip, and came to be called Pip.

Фамилия моего отца была Пиррип, а мое имя Филипп, поэтому в младенчестве я не мог произнести ни одного имени длиннее или выразительнее, чем Пип. Поэтому я назвал себя Пипом и стал называться Пипом.

I give Pirrip as my father’s family name, on the authority of his tombstone and my sister,—Mrs. Joe Gargery, who married the blacksmith.

Я указываю фамилию Пиррип как фамилию моего отца, основываясь на надписи на его надгробном камне и на данных моей сестры, миссис Джо Гарджери, которая вышла замуж за кузнеца.

As I never saw my father or my mother, and never saw any likeness of either of them (for their days were long before the days of photographs), my first fancies regarding what they were like were unreasonably derived from their tombstones.

Поскольку я никогда не видел ни отца, ни матери, и никогда не встречал их портретов (ведь их жизнь была задолго до появления фотографий), мои первые представления о том, какими они были, были необоснованно основаны на надгробных камнях.

The shape of the letters on my father’s, gave me an odd idea that he was a square, stout, dark man, with curly black hair.

Форма букв на отцовском удостоверении навела меня на странное впечатление, что это был коренастый, крепкий, темноволосый мужчина с кудрявыми черными волосами.

From the character and turn of the inscription, “Also Georgiana Wife of the Above,” I drew a childish conclusion that my mother was freckled and sickly.

Судя по характеру и обороту надписи «Также Джорджиана, жена вышеупомянутого», я наивно предположил, что моя мать была веснушчатой ​​и болезненной.

To five little stone lozenges, each about a foot and a half long, which were arranged in a neat row beside their grave, and were sacred to the memory of five little brothers of mine,—who gave up trying to get a living, exceedingly early in that universal struggle,—I am indebted for a belief I religiously entertained that they had all been born on their backs with their hands in their trousers-pockets, and had never taken them out in this state of existence.

Пяти маленьким каменным ромбам, каждый длиной около полутора футов, которые были аккуратно выложены в ряд рядом с их могилой и были священны для памяти пяти моих младших братьев, которые очень рано в этой всеобщей борьбе перестали пытаться зарабатывать на жизнь, я обязан своей твердой вере в то, что все они родились лежа на спине с руками в карманах брюк и никогда не вынимали их оттуда.

Ours was the marsh country, down by the river, within, as the river wound, twenty miles of the sea. My first most vivid and broad impression of the identity of things seems to me to have been gained on a memorable raw afternoon towards evening.

Наша местность представляла собой болотистую местность у реки, в пределах двадцати миль от моря, по мере того как река извивалась. Мое первое, наиболее яркое и обширное представление об окружающем мире, как мне кажется, сформировалось в тот незабываемый холодный день, ближе к вечеру.

At such a time I found out for certain that this bleak place overgrown with nettles was the churchyard; and that Philip Pirrip, late of this parish, and also Georgiana wife of the above, were dead and buried; and that Alexander, Bartholomew, Abraham, Tobias, and Roger, infant children of the aforesaid, were also dead and buried; and that the dark flat wilderness beyond the churchyard, intersected with dikes and mounds and gates, with scattered cattle feeding on it, was the marshes; and that the low leaden line beyond was the river; and that the distant savage lair from which the wind was rushing was the sea; and that the small bundle of shivers growing afraid of it all and beginning to cry, was Pip.

В то время я точно узнал, что это мрачное место, заросшее крапивой, было церковным кладбищем; что Филипп Пиррип, бывший прихожанин этого прихода, а также Джорджиана, жена вышеупомянутого, умерли и похоронены; что Александр, Варфоломей, Авраам, Тобиас и Роджер, малолетние дети вышеупомянутых, также умерли и похоронены; что темная плоская пустыня за церковным кладбищем, пересеченная дамбами, насыпями и воротами, с разбросанными по ней пасущимися коровами, была болотами; что низкая свинцовая линия за ней была рекой; что далекое дикое логово, откуда дул ветер, было морем; и что маленький комочек дрожи, испугавшийся всего этого и начавший плакать, был Пипом.

“Hold your noise!” cried a terrible voice, as a man started up from among the graves at the side of the church porch. “Keep still, you little devil, or I’ll cut your throat!”

«Замолчи!» — раздался ужасный голос, и из-под крыльца церкви поднялся мужчина. «Стой спокойно, маленький дьявол, или я перережу тебе глотку!»

A fearful man, all in coarse grey, with a great iron on his leg. A man with no hat, and with broken shoes, and with an old rag tied round his head.

Ужасный мужчина, весь в грубой серой одежде, с огромным железным кандалом на ноге. Мужчина без шляпы, в рваных ботинках и со старой тряпкой, обмотанной вокруг головы.

A man who had been soaked in water, and smothered in mud, and lamed by stones, and cut by flints, and stung by nettles, and torn by briars; who limped, and shivered, and glared, and growled; and whose teeth chattered in his head as he seized me by the chin.

Мужчина, промокший насквозь, покрытый грязью, хромающий от камней, израненный кремнем, ужаленный крапивой и израненный колючками; хромающий, дрожащий, злобно смотрящий и рычащий; скрежещущий зубами, схвативший меня за подбородок.

“Oh! Don’t cut my throat, sir,” I pleaded in terror. “Pray don’t do it, sir.”

«О! Не перерезайте мне горло, сэр!» — взмолился я в ужасе. «Пожалуйста, не делайте этого, сэр».

“Tell us your name!” said the man. “Quick!”

«Назовите своё имя!» — сказал мужчина. «Быстрее!»

“Pip, sir.”

«Пип, сэр».

“Once more,” said the man, staring at me. “Give it mouth!”

«Ещё раз, — сказал мужчина, глядя на меня. — Дай ему рот!»

“Pip. Pip, sir.”

«Пип. Пип, сэр.»

“Show us where you live,” said the man. “Pint out the place!”

«Покажите нам, где вы живете», — сказал мужчина. «Отметьте это место на карте!»

I pointed to where our village lay, on the flat in-shore among the alder-trees and pollards, a mile or more from the church.

Я указал на место, где располагалась наша деревня, на пологой прибрежной полосе среди ольховых и обрубленных деревьев, в миле или более от церкви.

The man, after looking at me for a moment, turned me upside down, and emptied my pockets. There was nothing in them but a piece of bread.

Мужчина, посмотрев на меня, перевернул меня вверх ногами и вытряхнул содержимое моих карманов. В них не было ничего, кроме куска хлеба.

When the church came to itself,—for he was so sudden and strong that he made it go head over heels before me, and I saw the steeple under my feet,—when the church came to itself, I say, I was seated on a high tombstone, trembling while he ate the bread ravenously.

Когда церковь пришла в себя, — ибо Он был так внезапен и силен, что перевернул ее передо мной, и я увидел колокольню под ногами своими, — когда церковь пришла в себя, говорю я, я сидел на высоком надгробном камне, дрожа, пока Он жадно ел хлеб.

“You young dog,” said the man, licking his lips, “what fat cheeks you ha’ got.”

«Молодой пёс, — сказал мужчина, облизывая губы, — какие же у тебя пухлые щёчки».

I believe they were fat, though I was at that time undersized for my years, and not strong.

Я думаю, они были толстыми, хотя я в то время был невысокого роста для своего возраста и не отличался силой.

“Darn me if I couldn’t eat ’em,” said the man, with a threatening shake of his head, “and if I han’t half a mind to’t!”

«Черт возьми, я бы их съел, — сказал мужчина, угрожающе покачав головой, — и если бы у меня не было ни малейшего желания!»

I earnestly expressed my hope that he wouldn’t, and held tighter to the tombstone on which he had put me; partly, to keep myself upon it; partly, to keep myself from crying.

Я искренне выразила надежду, что этого не произойдет, и крепче прижалась к надгробному камню, на который он меня положил; отчасти, чтобы удержаться на нем, отчасти, чтобы не заплакать.

“Now lookee here!” said the man. “Where’s your mother?”

«Послушайте!» — сказал мужчина. «Где ваша мать?»

“There, sir!” said I.

«Вот, сэр!» — сказал я.

He started, made a short run, and stopped and looked over his shoulder.

Он тронулся с места, сделал короткий рывок, остановился и оглянулся через плечо.

“There, sir!” I timidly explained. “Also Georgiana. That’s my mother.”

«Вот, сэр!» — робко объяснил я. «А ещё Джорджиана. Это моя мать».

“Oh!” said he, coming back. “And is that your father alonger your mother?”

«О!» — воскликнул он, возвращаясь. — «И это твой отец и твоя мать?»

“Yes, sir,” said I; “him too; late of this parish.”

«Да, сэр, — сказал я, — он тоже; он был прихожанином этого прихода».

“Ha!” he muttered then, considering. “Who d’ye live with,—supposin’ you’re kindly let to live, which I han’t made up my mind about?”

«Ха!» — пробормотал он, задумавшись. — «С кем ты живешь, — если тебя любезно оставят жить, о чем я еще не решил?»

“My sister, sir,—Mrs. Joe Gargery,—wife of Joe Gargery, the blacksmith, sir.”

«Моя сестра, сэр, — миссис Джо Гарджери, — жена Джо Гарджери, кузнеца, сэр».

“Blacksmith, eh?” said he. And looked down at his leg.

«Кузнец, да?» — спросил он и посмотрел на свою ногу.

After darkly looking at his leg and me several times, he came closer to my tombstone, took me by both arms, and tilted me back as far as he could hold me; so that his eyes looked most powerfully down into mine, and mine looked most helplessly up into his.

Несколько раз мрачно оглядев свою ногу и меня, он подошел ближе к моему надгробию, взял меня за обе руки и откинул назад настолько, насколько мог; так что его взгляд устремился вниз, в мой, а мой — беспомощно вверх, в его глаза.

“Now lookee here,” he said, “the question being whether you’re to be let to live. You know what a file is?”

«А теперь послушайте, — сказал он, — вопрос в том, позволят ли вам жить. Вы знаете, что такое досье?»

“Yes, sir.”

«Да, сэр».

“And you know what wittles is?”

«А вы знаете, что такое Уиттлс?»

“Yes, sir.”

«Да, сэр».

After each question he tilted me over a little more, so as to give me a greater sense of helplessness and danger.

После каждого вопроса он наклонял меня еще немного, чтобы усилить мое чувство беспомощности и опасности.

“You get me a file.” He tilted me again. “And you get me wittles.” He tilted me again. “You bring ’em both to me.” He tilted me again. “Or I’ll have your heart and liver out.” He tilted me again.

«Принеси мне напильник». Он снова наклонил меня. «А мне булочки». Он снова наклонил меня. «Принеси мне и то, и другое». Он снова наклонил меня. «Или я вырву тебе сердце и печень». Он снова наклонил меня.

I was dreadfully frightened, and so giddy that I clung to him with both hands, and said, “If you would kindly please to let me keep upright, sir, perhaps I shouldn’t be sick, and perhaps I could attend more.”

Я ужасно испугалась и так закружилась голова, что вцепилась в него обеими руками и сказала: «Если вы будете так любезны и позволите мне стоять прямо, сэр, возможно, меня не стошнит, и я смогу больше присутствовать».

He gave me a most tremendous dip and roll, so that the church jumped over its own weathercock. Then, he held me by the arms, in an upright position on the top of the stone, and went on in these fearful terms:—

Он так сильно меня кувыркнул и перевернул, что церковь перескочила через собственный флюгер. Затем, схватив меня за руки и удерживая в вертикальном положении на вершине камня, он продолжил в таких ужасающих выражениях:

“You bring me, to-morrow morning early, that file and them wittles. You bring the lot to me, at that old Battery over yonder.

«Завтра рано утром принеси мне этот напильник и эти мелочи. Принеси всё это мне на старую батарею вон там».

You do it, and you never dare to say a word or dare to make a sign concerning your having seen such a person as me, or any person sumever, and you shall be let to live.

Если ты это сделаешь, то никогда не посмеешь сказать ни слова и не посмеешь показать, что видел такого человека, как я, или кого-либо еще, и тебя оставят в живых.

You fail, or you go from my words in any partickler, no matter how small it is, and your heart and your liver shall be tore out, roasted, and ate. Now, I ain’t alone, as you may think I am.

Если ты потерпишь неудачу или, по моим словам, проиграешь в любой мелочи, то твое сердце и печень будут вырваны, сожжены и съедены. Но я не одинок, как ты можешь подумать.

There’s a young man hid with me, in comparison with which young man I am a Angel. That young man hears the words I speak. That young man has a secret way pecooliar to himself, of getting at a boy, and at his heart, and at his liver.

Со мной скрывается юноша, по сравнению с которым я – ангел. Этот юноша слышит мои слова. У этого юноши есть свой собственный, тайный способ добраться до мальчика, до его сердца и до его печени.

It is in wain for a boy to attempt to hide himself from that young man.

Попытка мальчика спрятаться от этого молодого человека будет тщетной.

A boy may lock his door, may be warm in bed, may tuck himself up, may draw the clothes over his head, may think himself comfortable and safe, but that young man will softly creep and creep his way to him and tear him open.

Мальчик может запереть дверь, может лежать в теплой постели, может укутаться, может натянуть одежду на голову, может считать себя в безопасности и комфорте, но этот юноша будет тихонько подкрадываться к нему и разорвать его на части.

I am a keeping that young man from harming of you at the present moment, with great difficulty. I find it wery hard to hold that young man off of your inside. Now, what do you say?”

Я с большим трудом удерживаю этого молодого человека от того, чтобы он причинил вам вред. Мне очень тяжело сдерживать его от того, чтобы он проник к вам. Ну что вы скажете?

I said that I would get him the file, and I would get him what broken bits of food I could, and I would come to him at the Battery, early in the morning.

Я сказал, что принесу ему файл, а также все обломки еды, которые смогу найти, и приеду к нему на батарею рано утром.

“Say Lord strike you dead if you don’t!” said the man.

«Господи, порази тебя смертью, если не сделаешь этого!» — сказал мужчина.

I said so, and he took me down.

Я так и сказал, и он меня сбил с ног.

“Now,” he pursued, “you remember what you’ve undertook, and you remember that young man, and you get home!”

«А теперь, — продолжил он, — вспомните, что вы задумали, вспомните того молодого человека и вернитесь домой!»

“Goo-good night, sir,” I faltered.

«Спокойной ночи, сэр», — пробормотал я, запинаясь.

“Much of that!” said he, glancing about him over the cold wet flat. “I wish I was a frog. Or a eel!”

«Многое из этого!» — воскликнул он, оглядываясь по сторонам на холодной мокрой равнине. — «Как бы я хотел быть лягушкой. Или угрем!»

At the same time, he hugged his shuddering body in both his arms,—clasping himself, as if to hold himself together,—and limped towards the low church wall.

Одновременно с этим он обнял дрожащее тело обеими руками, словно пытаясь удержаться на ногах, и, хромая, направился к невысокой стене церкви.

As I saw him go, picking his way among the nettles, and among the brambles that bound the green mounds, he looked in my young eyes as if he were eluding the hands of the dead people, stretching up cautiously out of their graves, to get a twist upon his ankle and pull him in.

Когда я увидел, как он уходит, пробираясь сквозь крапиву и колючки, окружавшие зеленые холмы, он посмотрел в мои юные глаза так, словно ускользал от рук мертвецов, осторожно вытягивающихся из могил, чтобы схватить его за лодыжку и затащить внутрь.

When he came to the low church wall, he got over it, like a man whose legs were numbed and stiff, and then turned round to look for me. When I saw him turning, I set my face towards home, and made the best use of my legs.

Когда он дошёл до невысокой церковной стены, он перелез через неё, словно человек с онемевшими и окоченевшими ногами, а затем повернулся, чтобы посмотреть на меня. Увидев, что он поворачивается, я направился домой и, насколько мог, воспользовался своими ногами.

But presently I looked over my shoulder, and saw him going on again towards the river, still hugging himself in both arms, and picking his way with his sore feet among the great stones dropped into the marshes here and there, for stepping-places when the rains were heavy or the tide was in.

Но тут я оглянулся через плечо и увидел, как он снова идет к реке, все еще обнимая себя обеими руками и пробираясь своими ноющими ногами среди больших камней, кое-где сваленных в болота в качестве опоры во время сильных дождей или прилива.

The marshes were just a long black horizontal line then, as I stopped to look after him; and the river was just another horizontal line, not nearly so broad nor yet so black; and the sky was just a row of long angry red lines and dense black lines intermixed.

В тот момент, когда я остановился, чтобы посмотреть ему вслед, болота представляли собой лишь длинную черную горизонтальную линию; река же была просто еще одной горизонтальной линией, не такой широкой и не такой черной; а небо было просто рядом длинных, зловещих красных линий и плотных черных линий, перемешанных между собой.

On the edge of the river I could faintly make out the only two black things in all the prospect that seemed to be standing upright; one of these was the beacon by which the sailors steered,—like an unhooped cask upon a pole,—an ugly thing when you were near it; the other, a gibbet, with some chains hanging to it which had once held a pirate.

На берегу реки я смутно различал единственные два черных объекта, которые, казалось, стояли прямо; один из них был маяком, по которому ориентировались моряки, — словно бочка без обручей на шесте, — уродливая вещь, когда находишься рядом; другой — виселица с цепями, к которым когда-то был привязан пират.

The man was limping on towards this latter, as if he were the pirate come to life, and come down, and going back to hook himself up again.

Мужчина, хромая, направился к этому месту, словно оживший пират, спустился вниз и вернулся, чтобы снова зацепиться за что-нибудь.

It gave me a terrible turn when I thought so; and as I saw the cattle lifting their heads to gaze after him, I wondered whether they thought so too. I looked all round for the horrible young man, and could see no signs of him.

Меня это ужасно потрясло, когда я так подумал; и, увидев, как коровы поднимают головы, чтобы посмотреть ему вслед, я задался вопросом, думают ли они так же. Я огляделся вокруг в поисках этого ужасного молодого человека, но не смог найти никаких следов.

But now I was frightened again, and ran home without stopping.

Но теперь мне снова стало страшно, и я, не останавливаясь, побежал домой.