Der Amokläufer

Im März des Jahres 1912 ereignete sich im Hafen von Neapel bei dem Ausladen eines großen Überseedampfers ein merkwürdiger Unfall, über den die Zeitungen umfangreiche, aber sehr phantastisch ausgeschmückte Berichte brachten.

В марте 1912 года в порту Неаполя во время разгрузки большого океанского лайнера произошел странный несчастный случай, о котором газеты опубликовали пространные, но весьма фантастически приукрашенные сообщения.

Obzwar Passagier der „Oceania“, war es mir ebensowenig wie den andern möglich, Zeuge jenes seltsamen Vorfalles zu sein, weil er sich zur Nachtzeit während des Kohlenladens und der Löschung der Fracht abspielte, wir aber, um dem Lärm zu entgehen, alle an Land gegangen waren und dort in Kaffeehäusern oder Theatern die Zeit verbrachten.

Хотя я был пассажиром «Океании», ни я, ни другие не смогли стать свидетелями этого странного инцидента, поскольку он произошел ночью во время погрузки угля и разгрузки груза, но мы все сошли на берег, чтобы избежать шума, и проводили время в кофейнях или театрах.

Immerhin meine ich persönlich, daß manche Vermutungen, die ich damals nicht öffentlich äußerte, die wirkliche Aufklärung jener erregenden Szene in sich tragen, und die Ferne der Jahre erlaubt mir wohl das Vertrauen eines Gespräches zu nutzen, das jener seltsamen Episode unmittelbar vorausging.

По крайней мере, я лично полагаю, что некоторые предположения, которые я не высказывал публично в то время, содержат реальное объяснение этой волнующей сцены, и расстояние в годы, вероятно, позволяет мне воспользоваться уверенностью разговора, непосредственно предшествовавшего этому странному эпизоду.

Als ich in der Schiffsagentur von Kalkutta einen Platz für die Rückreise nach Europa auf der „Oceania“ bestellen wollte, zuckte der Clerk bedauernd die Schultern.

Когда я попытался забронировать место на обратный рейс в Европу на пароме «Океания» в судоходном агентстве в Калькутте, клерк с сожалением пожал плечами.

Er wisse noch nicht, ob es möglich sei, mir eine Kabine zu sichern, das Schiff wäre jetzt knapp vor dem Einbruch der Regenzeit immer schon von Australien her ausverkauft, er müsse erst das Telegramm von Singapore abwarten.

Он еще не знал, удастся ли забронировать для меня каюту; билеты на корабль из Австралии всегда были распроданы как раз перед началом сезона дождей, и ему приходилось ждать телеграмму из Сингапура.

Am nächsten Tage teilte er mir erfreulicherweise mit, er könne mir noch einen Platz vormerken, freilich sei es nur eine wenig komfortable Kabine unter Deck und in der Mitte des Schiffes.

На следующий день он с благодарностью сообщил мне, что может зарезервировать для меня место, хотя это будет всего лишь довольно неудобная каюта под палубой в середине корабля.

Ich war schon ungeduldig heimzukehren: so zögerte ich nicht lange und ließ mir den Platz zuschreiben.

Мне не терпелось вернуться домой, поэтому я не стал долго колебаться и забронировал мне место.

Der Clerk hatte mich richtig informiert. Das Schiff war überfüllt und die Kabine schlecht, ein kleiner, gepreßter, rechteckiger Winkel in der Nähe der Dampfmaschine, einzig vom trüben Blick der kreisrunden Glasscheibe erhellt.

Клерк меня правильно проинформировал. Корабль был переполнен, а каюта была убогой – небольшой, тесный, прямоугольный уголок рядом с паровой машиной, освещённый лишь тусклым светом сквозь круглое стекло.

Die stockende, verdickte Luft roch nach Öl und Moder: nicht für einen Augenblick konnte man dem elektrischen Ventilator entgehen, der wie eine toll gewordene stählerne Fledermaus einem surrend über der Stirne kreiste.

Застоявшийся, спертый воздух пах маслом и плесенью; ни на мгновение нельзя было избавиться от электрического вентилятора, который жужжал вокруг лба, словно бешеная стальная бита.

Von unten her ratterte und stöhnte wie ein Kohlenträger, der unablässig dieselbe Treppe hinaufkeucht, die Maschine, von oben hörte man unaufhörlich das schlurfende Hin und Her der Schritte vom Promenadendeck.

Снизу двигатель грохотал и стонал, словно угольщик, беспрестанно поднимающийся по одной и той же лестнице; сверху беспрестанно доносились шаркающие шаги с прогулочной палубы.

So flüchtete ich, kaum daß ich den Koffer in das muffige Grab aus grauen Traversen verstaut hatte, wieder zurück auf Deck, und wie Ambra trank ich, aufsteigend aus der Tiefe, den süßlichen weichen Wind, der vom Lande her über die Wellen wehte.

Поэтому, едва погрузив чемодан в затхлую могилу серых ферм, я выбежал обратно на палубу и, словно амбра, поднимающаяся из глубин, пил сладкий, мягкий ветер, дувший с суши над волнами.

Aber auch das Promenadendeck war voll Enge und Unruhe: es flatterte und flirrte von Menschen, die mit der flackernden Nervosität eingesperrter Untätigkeit unausgesetzt plaudernd auf und nieder gingen.

Но и на прогулочной палубе царила теснота и беспокойство: она сновала и кишела людьми, которые с мерцающей нервозностью тюремного бездействия беспрестанно болтали взад и вперед.

Das zwitschernde Geschäker der Frauen, das rastlos kreisende Wandern auf dem Engpaß des Decks, wo vor den Stühlen der Schwarm in schwatzhafter Unruhe vorbeiwogte, um sich unablässig zu begegnen, tat mir irgendwie weh.

Щебетание женщин, их беспокойное кружение в узком проходе палубы, где рой беспокойно болтал перед креслами, постоянно сталкиваясь друг с другом, — все это как-то ранило меня.

Ich hatte eine neue Welt gesehen, rasch ineinanderstürzende Bilder in rasender Jagd in mich eingetrunken.

Я увидел новый мир, стремительно сталкивающиеся образы, поглощенные мной в неистовой погоне.

Nun wollte ich mirs übersinnen, zerteilen, ordnen, nachbildend das heiß in den Blick Gedrängte gestalten, aber hier auf dem gedrängten Boulevard gab es nicht eine Minute Ruhe und Rast.

Теперь мне хотелось поразмыслить об этом, разделить, упорядочить, воссоздать то, что так сильно бросалось в глаза, но здесь, на многолюдном бульваре, не было ни минуты тишины и покоя.

Die Zeilen in einem Buch zerrannen vor den flüchtigen Schatten der Vorüberplaudernden. Es war unmöglich, mit sich selbst auf dieser schattenlosen wandernden Schiffsgasse allein zu sein.

Строки книги растворялись в мимолетных тенях прохожих. Невозможно было остаться наедине с собой на этой лишённой теней, блуждающей улочке.

Drei Tage lang versuchte ichs, sah resigniert auf die Menschen, auf das Meer, aber das Meer blieb immer dasselbe, blau und leer, nur im Sonnenuntergang plötzlich mit allen Farben jäh übergossen.

Три дня я пытался, покорно глядя на людей, на море, но море всегда оставалось прежним, синим и пустым, только на закате вдруг омывалось всеми цветами радуги.

Und die Menschen, sie kannte ich auswendig nach dreimal vierundzwanzig Stunden.

А людей я знал наизусть уже через трое суток.

Jedes Gesicht war mir vertraut bis zum Überdruß, das scharfe Lachen der Frauen reizte, das polternde Streiten zweier nachbarlicher holländischer Offiziere ärgerte nicht mehr.

Каждое лицо было мне до тошноты знакомо, резкий смех женщин раздражал, шумный спор двух соседних голландских офицеров больше меня не беспокоил.

So blieb nur Flucht: aber die Kabine war heiß und dunstig, im Salon produzierten unablässig englische Mädchen ihr schlechtes Klavierspiel bei abgehackten Walzern.

Поэтому побег был единственным выходом: но в каюте было жарко и душно, а в салоне английские девушки беспрестанно исполняли на пианино свои плохие отрывистые вальсы.

Schließlich drehte ich entschlossen die Zeitordnung um, tauchte in die Kabine schon nachmittags hinab, nachdem ich mich zuvor mit ein paar Gläsern Bier betäubt, um das Souper und den Tanzabend zu überschlafen.

В конце концов, я решительно изменил порядок вещей, нырнув в каюту днем, предварительно выпив несколько бокалов пива и успокоившись, чтобы проспать ужин и танцы.

Als ich aufwachte, war es ganz dunkel und dumpf in dem kleinen Sarg der Kabine. Den Ventilator hatte ich abgestellt, so schwälte die Luft fettig und feucht an die Schläfen.

Когда я проснулся, в маленькой, похожей на гроб каюте было совершенно темно и уныло. Я выключил вентилятор, поэтому воздух был жирным и влажным, обжигающим виски.

Meine Sinne waren irgendwie betäubt: ich brauchte Minuten, um mich an Zeit und Ort zurückzufinden.

Мои чувства как будто притупились: мне потребовались минуты, чтобы вернуться в прошлое и прошлое.

Mitternacht mußte jedenfalls schon vorbei sein, denn ich hörte weder Musik noch den rastlosen Schlurf der Schritte: nur die Maschine, das atmende Herz des Leviathans, stieß keuchend den knisternden Leib des Schiffes fort ins Unsichtbare.

Полночь, должно быть, уже прошла, потому что я не слышал ни музыки, ни беспокойного шарканья ног: только двигатель, дышащее сердце «Левиафана», задыхался, увлекая потрескивающее тело корабля в невидимость.

Ich tastete empor auf Deck. Es war leer. Und wie ich den Blick aufhob über den dünstenden Turm des Schornsteins und die geisterhaft glänzenden Spieren, drang mit einmal magische Helle mir in die Augen. Der Himmel strahlte.

Я на ощупь пробрался на палубу. Она была пуста. И когда я поднял взгляд над дымящейся трубой и призрачно мерцающим рангоутом, мои глаза внезапно наполнил волшебный свет. Небо сияло.

Er war dunkel gegen die Sterne, die ihn weiß durchwirbelten, aber doch: er strahlte; es war, als verhüllte dort ein samtener Vorhang ungeheures Licht, als wären die sprühenden Sterne nur Luken und Ritzen, durch die jenes unbeschreiblich Helle vorglänzte.

Он был темным на фоне звезд, которые кружились в нем белым, но все же: он сиял; казалось, будто бархатная завеса скрывала там необъятный свет, как будто сверкающие звезды были всего лишь люками и трещинами, сквозь которые сиял этот неописуемо яркий свет.

Nie hatte ich den Himmel gesehen wie in jener Nacht, so strahlend, so stahlblau hart und doch funkelnd, triefend, rauschend, quellend von Licht, das vom Mond verhangen niederschwoll und von den Sternen und das irgendwie aus einem geheimnisvollen Innen zu brennen schien.

Никогда я не видел неба таким, каким оно было в ту ночь: таким сияющим, таким сине-стальным, но в то же время сверкающим, капающим, струящимся, хлынувшим светом, который струился от луны, скрытый звездами, и который, казалось, горел где-то в таинственной глубине.

Weißer Lack, flimmerten im Monde alle Randlinien des Schiffes grell gegen das samtdunkle Meer, die Taue, die Rahen, alles Schmale, alle Konturen waren aufgelöst in diesem flutenden Glanz: gleichsam im Leeren schienen die Lichter auf den Masten und darüber das runde Auge des Ausgucks zu hängen, irdische gelbe Sterne zwischen den strahlenden des Himmels.

Белый лак, все ребра корабля ярко сверкали в лунном свете на бархатисто-темном море; канаты, реи, все узкое, все контуры растворялись в этом затопляющем блеске: огни на мачтах и ​​над ними круглый глаз впередсмотрящего, казалось, висели в пустоте, земные желтые звезды среди сияющих звезд неба.

Gerade aber zu Häupten stand mir das magische Sternbild, das Südkreuz, mit flimmernden diamantenen Nägeln ins Unsichtbare gehämmert, schwebend scheinbar, indes nur das Schiff Bewegung schuf, das leise bebend sich mit atmender Brust nieder und auf, nieder und auf, ein gigantischer Schwimmer, durch die dunklen Wogen stieß.

Но прямо надо мной возвышалось магическое созвездие Южный Крест, вбитое в невидимое сверкающими алмазными гвоздями, и казалось, будто оно плывет, а движение создавал только корабль, который, тихонько дрожа, дыша грудью, погружался все ниже и выше, все ниже и выше, как гигантский пловец, сквозь темные волны.

Ich stand und sah empor: mir war wie in einem Bade, wo Wasser warm von oben fällt, nur daß dies Licht war, das mir weiß und auch lau die Hände überspülte, die Schultern, das Haupt mild umgoß und irgendwie nach innen zu dringen schien, denn alles Dumpfe in mir war plötzlich aufgehellt.

Я встал и посмотрел вверх: у меня было такое чувство, будто я нахожусь в ванне, откуда сверху льется теплая вода, только это был свет, который омывал мои руки, плечи, голову и каким-то образом проникал внутрь, ибо все тусклое внутри меня вдруг осветилось.

Ich atmete befreit, rein, und jäh beseligt spürte ich auf den Lippen wie ein klares Getränk die Luft, die weiche, gegorene, leicht trunken machende Luft, in der Atem von Früchten, Duft von fernen Inseln war.

Я дышал свободно, чисто, и вдруг блаженно ощутил на губах воздух, как прозрачный напиток, мягкий, перебродивший, чуть опьяняющий воздух, в котором было дыхание фруктов, аромат далеких островов.

Nun, nun zum ersten Male, seit ich die Planken betreten, überkam mich die heilige Lust des Träumens, und jene andere sinnlichere, meinen Körper weibisch hinzugeben an dieses Weiche, das mich umdrängte.

Ну вот, впервые с тех пор, как я ступил на доски, меня охватило священное наслаждение мечтать и другое, более чувственное наслаждение отдавать свое тело женственно этой мягкости, которая меня окружала.

Ich wollte mich hinlegen, den Blick hinauf zu den weißen Hieroglyphen. Aber die Ruhesessel, die Deckchairs waren verräumt, nirgends fand sich auf dem leeren Promenadendeck ein Platz zu träumerischer Rast.

Мне хотелось прилечь, глядя на белые иероглифы. Но шезлонги и лежаки исчезли; на пустой прогулочной палубе негде было найти место для мечтательного отдыха.

So tastete ich weiter, allmählich dem Vorderteil des Schiffes zu, ganz geblendet vom Licht, das immer heftiger aus den Gegenständen auf mich zu dringen schien.

Поэтому я продолжал на ощупь продвигаться к передней части корабля, совершенно ослепленный светом, который, казалось, все интенсивнее проникал в меня от объектов.

Fast tat es schon weh, dies kalkweiße, grell brennende Sternenlicht, ich aber hatte Verlangen, mich irgendwo im Schatten zu vergraben, hingestreckt auf eine Matte, den Glanz nicht an mir zu fühlen, sondern nur über mir, an den Dingen gespiegelt, so wie man eine Landschaft sieht aus verdunkeltem Zimmer.

Он был почти болезненным, этот мелово-белый, ярко пылающий звездный свет, но мне хотелось зарыться где-нибудь в тени, растянуться на циновке, не чувствовать его сияния на себе, а только надо мной, отражаясь в вещах, как видишь пейзаж из темной комнаты.

Endlich kam ich, über Taue stolpernd und vorbei an den eisernen Gewinden bis an den Kiel und sah hinab, wie der Bug in das Schwarze stieß und geschmolzenes Mondlicht schäumend zu beiden Seiten der Schneide aufsprühte.

Наконец, спотыкаясь о канаты и пробираясь мимо железных нитей, я добрался до киля и посмотрел вниз, когда нос судна нырнул в черноту, разбрызгивая расплавленный лунный свет, пенящийся по обеим сторонам режущей кромки.

Immer wieder hob, immer wieder senkte sich der Pflug in die schwarzflutende Scholle, und ich fühlte alle Qual des besiegten Elements, fühlte alle Lust der irdischen Kraft in diesem funkelnden Spiel. Und im Schauen verlor ich die Zeit.

Снова и снова поднимался плуг, снова и снова погружался в чёрный, затопляющий ком, и я ощущал всю муку побеждённой стихии, ощущал всё наслаждение земной власти в этом сверкающем зрелище. И, наблюдая, я терял счёт времени.

War es eine Stunde, daß ich so stand, oder waren es nur Minuten: im Auf und Nieder schaukelte mich die ungeheure Wiege des Schiffes über die Zeit hinaus. Ich fühlte nur, daß in mich Müdigkeit kam, die wie eine Wollust war.

Пролежал ли я так час или всего несколько минут: огромная колыбель корабля, качаясь вверх и вниз, укачивала меня за пределы самого времени. Я чувствовал лишь нарастающую во мне усталость, усталость, подобную удовольствию.

Ich wollte schlafen, träumen und doch nicht weg aus dieser Magie, nicht hinab in meinen Sarg. Unwillkürlich ertastete ich mit meinem Fuß unter mir ein Bündel Taue.

Мне хотелось спать, видеть сны, но не покидать это волшебство, не спускаться в гроб. Невольно я почувствовал под собой ногой моток верёвок.

Ich setzte mich hin, die Augen geschlossen und doch nicht Dunkels voll, denn über sie, über mich strömte der silberne Glanz. Unten fühlte ich die Wasser leise rauschen, über mir mit unhörbarem Klang den weißen Strom dieser Welt.

Я сел, глаза мои закрылись, но не наполнились тьмой, ибо над ними, надо мной, лилось серебристое сияние. Внизу я чувствовал тихое журчание вод, надо мной, с неслышным звуком, – белый поток этого мира.

Und allmählich schwoll dies Rauschen mir ins Blut: ich fühlte mich selbst nicht mehr, wußte nicht, ob dies Atmen mein eigenes war oder des Schiffes fernpochendes Herz, ich strömte, verströmte in diesem ruhelosen Rauschen der mitternächtigen Welt.

И постепенно этот стремительный звук проник в мою кровь: я больше не чувствовал себя, не знал, было ли это дыхание моим собственным или это далекое биение сердца корабля, я тек, растворялся в этой беспокойной суете ночного мира.

Ein leises, trockenes Husten hart neben mir ließ mich auffahren. Ich schrak aus meiner fast schon trunkenen Träumerei.

Тихий, сухой кашель прямо рядом со мной заставил меня вздрогнуть. Я вырвался из почти пьяного забытья.

Meine Augen, geblendet vom weißen Geleucht über den bislang geschlossenen Lidern, tasteten auf: mir knapp gegenüber im Schatten der Bordwand glänzte etwas wie der Reflex einer Brille, und jetzt glühte ein dicker, runder Funke auf, die Glut einer Pfeife.

Глаза мои, ослепленные белым светом над доселе закрытыми веками, шарили вокруг: прямо напротив меня, в тени борта корабля, что-то мерцало, словно отражение очков, и вот уже пылала толстая круглая искра — тлеющий уголек трубки.

Ich hatte, als ich mich hinsetzte, einzig niederblickend in die schaumige Bugschneide und empor zum Südkreuz, offenbar diesen Nachbarn nicht bemerkt, der regungslos hier die ganze Zeit gesessen haben mußte.

Когда я сел, глядя исключительно вниз на пенистый изгиб и вверх, на южный крест, я, по-видимому, не заметил этого соседа, который, должно быть, все это время сидел неподвижно.

Unwillkürlich, noch dumpf in den Sinnen, sagte ich auf deutsch: „Verzeihung!“ „Oh, bitte ...“ antwortete die Stimme deutsch aus dem Dunkel.

Невольно, все еще притупляя чувства, я сказал по-немецки: «Простите!» «О, пожалуйста...» — ответил голос по-немецки из темноты.

Ich kann nicht sagen, wie seltsam und schaurig das war, dies stumme Nebeneinandersitzen im Dunkeln knapp neben einem, den man nicht sah.

Не могу передать, насколько это было странно и жутко — молча сидеть бок о бок в темноте, рядом с кем-то, кого ты не можешь видеть.

Unwillkürlich hatte ich das Gefühl, als starre dieser Mensch auf mich genau wie ich auf ihn starrte: aber so stark war das Licht über uns, das weißflimmernd flutende, daß keiner von keinem mehr sehen konnte als den Umriß im Schatten.

Невольно у меня возникло ощущение, что этот человек смотрит на меня так же, как я смотрю на него: но свет над нами был таким сильным, этот мерцающий белый поток, что ни один из нас не мог видеть ничего другого, кроме очертаний в тени.

Nur den Atem meinte ich zu hören und das fauchende Saugen an der Pfeife.

Мне казалось, что я слышу только дыхание и шипение в трубке.

Das Schweigen war unerträglich. Ich wäre am liebsten weggegangen, aber das schien doch zu brüsk, zu plötzlich. Aus Verlegenheit nahm ich mir eine Zigarette heraus. Das Zündholz zischte auf, eine Sekunde lang zuckte Licht über den engen Raum.

Тишина была невыносимой. Мне бы очень хотелось уйти, но это показалось мне слишком резким, слишком внезапным. От смущения я достал сигарету. Спичка зашипела, и на секунду по узкой комнате пробежал свет.

Ich sah hinter Brillengläsern ein fremdes Gesicht, das ich nie an Bord gesehen, bei keiner Mahlzeit, bei keinem Gang, und sei es, daß die plötzliche Flamme den Augen wehtat oder war es eine Halluzination: es schien grauenhaft verzerrt, finster und koboldhaft.

За очками я увидел странное лицо, которого никогда не видел на борту, ни за одним приемом пищи, ни на одном блюде, независимо от того, повредило ли мне глаза внезапно вспыхнувшее пламя или это была галлюцинация: оно казалось ужасно искаженным, темным и похожим на гоблина.

Aber ehe ich Einzelheiten deutlich wahrnahm, schluckte das Dunkel wieder die flüchtig erhellten Linien fort, nur den Umriß sah ich einer Gestalt, dunkel ins Dunkel gedrückt und manchmal den kreisrunden roten Feuerring der Pfeife im Leeren.

Но прежде чем я успел ясно различить детали, тьма снова поглотила мимолетно освещенные линии; я видел лишь очертания фигуры, мрачно вдавленной в темноту, да иногда круглое красное кольцо огня трубы в пустоте.

Keiner sprach, und dies Schweigen war schwül und drückend wie die tropische Luft.

Никто не разговаривал, и эта тишина была душной и гнетущей, как тропический воздух.

Endlich ertrug ichs nicht mehr. Ich stand auf und sagte höflich „Gute Nacht“.

Наконец, я не выдержал. Я встал и вежливо сказал: «Спокойной ночи».

„Gute Nacht,“ antwortete es aus dem Dunkel, eine heisere, harte, eingerostete Stimme.

«Спокойной ночи», — раздался из темноты ответ — хриплый, жесткий, ржавый голос.

Ich stolperte mich mühsam vorwärts durch das Takelwerk an den Pfosten vorbei. Da klang ein Schritt hinter mir her, hastig und unsicher. Es war der Nachbar von vordem. Unwillkürlich blieb ich stehen.

Я с трудом пробирался сквозь такелаж, мимо столбов. Вдруг позади меня раздались шаги, торопливые и неуверенные. Это был тот самый сосед, что был раньше. Инстинктивно я остановился.

Er kam nicht ganz nah heran, durch das Dunkel fühlte ich ein Irgendetwas von Angst und Bedrücktheit in der Art seines Schrittes.

Он не подошел слишком близко; сквозь темноту я ощутил в его походке некий страх и угнетение.

„Verzeihen Sie,“ sagte er dann hastig, „wenn ich eine Bitte an Sie richte. Ich ... ich ...“ — er stotterte und konnte nicht gleich weitersprechen vor Verlegenheit — „ich ... ich habe private ... ganz private Gründe, mich hier zurückzuziehen ...

«Извините», — поспешно сказал он, — «если у меня есть просьба. Я… я…» — он запнулся и не смог продолжить от смущения, — «я… у меня есть личные… очень личные причины удалиться отсюда…»

ein Trauerfall ... ich meide die Gesellschaft an Bord ... Ich meine nicht Sie ... nein, nein ... Ich möchte nur bitten ... Sie würden mich sehr verpflichten, wenn Sie zu niemandem an Bord davon sprechen würden, daß Sie mich hier gesehen haben ...

Тяжёлая утрата... Я избегаю компании на борту... Я не имею в виду вас... нет, нет... Я просто спрашиваю... Вы оказали бы мне медвежью услугу, если бы не сказали никому на борту, что видели меня здесь...

Es sind ... sozusagen private Gründe, die mich jetzt hindern unter die Leute zu gehen ... ja ... nun ... es wäre mir peinlich, wenn Sie davon Erwähnung täten, daß jemand hier nachts ... daß ich ...“ Das Wort blieb ihm wieder stecken.

«Это... так сказать, личные причины, которые мешают мне сейчас выходить на люди... да... ну... мне было бы неловко, если бы вы упомянули, что кто-то здесь ночью... что я...» Слово снова застряло у него в горле.

Ich beseitigte rasch seine Verwirrung, indem ich ihm eiligst zusicherte, seinen Wunsch zu erfüllen. Wir reichten einander die Hände.

Я быстро развеял его смущение, поспешно заверив, что исполню его желание. Мы пожали друг другу руки.

Dann ging ich in meine Kabine zurück und schlief einen dumpfen, merkwürdig verwühlten und von Bildern verwirrten Schlaf.

Затем я вернулся в свою каюту и заснул тусклым, странно тревожным сном, в котором во мне путались какие-то образы.

Ich hielt mein Versprechen und erzählte niemandem an Bord von der seltsamen Begegnung, obzwar die Versuchung keine geringe war.

Я сдержал обещание и никому на борту не рассказал о странной встрече, хотя соблазн был велик.

Denn auf einer Seereise wird das Kleinste zum Geschehnis, ein Segel am Horizont, ein Delphin, der aufspringt, ein neuentdeckter Flirt, ein flüchtiger Scherz.

Потому что во время морского путешествия даже самая незначительная вещь становится событием: парус на горизонте, выпрыгивающий дельфин, недавно возникший флирт, мимолетная шутка.

Dabei quälte mich die Neugier, mehr von diesem ungewöhnlichen Passagier zu wissen: ich durchforschte die Schiffsliste nach einem Namen, der ihm zugehören konnte, ich musterte die Leute, ob sie zu ihm in Beziehung stehen könnten: den ganzen Tag bemächtigte sich meiner eine nervöse Ungeduld, und ich wartete eigentlich nur auf den Abend, ob ich ihm wieder begegnen würde.

Меня мучило любопытство узнать побольше об этом необычном пассажире: я просматривал судовой список в поисках имени, которое могло бы принадлежать ему, я всматривался в людей, чтобы выяснить, не могут ли они быть с ним связаны; весь день меня охватывало нервное нетерпение, и я, по сути, просто ждал вечера, чтобы увидеть, увижу ли я его снова.

Rätselhafte psychologische Dinge haben über mich eine geradezu beunruhigende Macht, es reizt mich bis ins Blut, Zusammenhänge aufzuspüren, und sonderbare Menschen können mich durch ihre bloße Gegenwart zu einer Leidenschaft des Erkennenwollens entzünden, die nicht viel geringer ist als jene des Besitzenwollens bei einer Frau.

Таинственные психологические явления имеют надо мной почти тревожную власть; я стремлюсь открывать связи, и незнакомые люди могут одним своим присутствием зажечь во мне страсть к пониманию, которая не намного меньше желания обладать женщиной.

Der Tag wurde mir lang und zerbröckelte leer zwischen den Fingern. Ich legte mich früh ins Bett: ich wußte, ich würde um Mitternacht aufwachen, es würde mich erwecken.

День тянулся и рассыпался в прах между пальцами. Я рано лёг спать: я знал, что проснусь в полночь, и это меня разбудит.

Und wirklich: ich erwachte um die gleiche Stunde wie gestern. Auf dem Radiumzifferblatt der Uhr deckten sich die beiden Zeiger in einem leuchtenden Strich. Hastig stieg ich aus der schwülen Kabine in die noch schwülere Nacht.

И действительно: я проснулся в тот же час, что и вчера. На радиевом циферблате часов две стрелки выстроились в светящуюся линию. Я поспешно вышел из душной каюты в ещё более душную ночь.

Die Sterne strahlten wie gestern und schütteten ein diffuses Licht über das zitternde Schiff, hoch oben flammte das Kreuz des Südens.

Звезды сияли так же ярко, как и вчера, отбрасывая рассеянный свет на дрожащий корабль; высоко в небе пылал Южный Крест.

Alles war wie gestern — in den Tropen sind die Tage, die Nächte zwillingshafter als in unseren Sphären — nur in mir war nicht dies weiche, flutende, träumerische Gewiegtsein wie gestern.

Все было как вчера — в тропиках дни и ночи скорее близнецы, чем в наших сферах, — только внутри меня не было этого мягкого, текучего, мечтательного покачивания, как вчера.

Irgend etwas zog mich, verwirrte mich, und ich wußte, wohin es mich zog: hin zu dem schwarzen Gewind am Kiel, ob er wieder dort starr sitze, der Geheimnisvolle. Von oben her schlug die Schiffsglocke. Dies riß mich fort.

Что-то влекло меня, смущало, и я знал, куда оно меня тянет: к чёрной нити на киле, посмотреть, не сидит ли он там снова, застыв, этот таинственный. Сверху зазвонил корабельный колокол. Это увлекло меня.

Schritt für Schritt, widerwillig und doch gezogen, gab ich mir nach. Noch war ich nicht am Steven, da zuckte plötzlich dort etwas auf wie ein rotes Auge: die Pfeife. Er saß also dort.

Шаг за шагом, нехотя, но я сдался. Я ещё даже не дошёл до кормы, как там вдруг что-то дёрнулось, словно красный глаз: труба. Значит, он там и сидел.

Unwillkürlich schreckte ich zurück und blieb stehen. Im nächsten Augenblick wäre ich gegangen. Da regte es sich drüben im Dunkel, etwas stand auf, tat zwei Schritte, und plötzlich hörte ich knapp vor mir seine Stimme, höflich und gedrückt.

Я невольно отпрянул и остановился. В следующий момент я бы уже ушёл. Но тут в темноте что-то зашевелилось, что-то встало, сделало два шага, и вдруг я услышал совсем рядом его голос, вежливый и приглушённый.

„Verzeihen Sie,“ sagte er, „Sie wollen offenbar wieder an Ihren Platz, und ich habe das Gefühl, Sie flüchteten zurück, als Sie mich sahen. Bitte, setzen Sie sich nur hin, ich gehe schon wieder.“

«Извините, — сказал он, — вы, кажется, хотите вернуться на своё место, но у меня такое чувство, что вы сбежали, увидев меня. Пожалуйста, просто садитесь, я ухожу».

Ich eilte, ihm meinerseits zu sagen, daß er nur bleiben solle, ich sei bloß zurückgetreten, um ihn nicht zu stören. „Mich stören Sie nicht,“ sagte er mit einer gewissen Bitterkeit, „im Gegenteil, ich bin froh, einmal nicht allein zu sein.

Я поспешил сказать ему, что он должен остаться, ведь я отошёл лишь для того, чтобы не беспокоить его. «Ты мне не мешаешь, — сказал он с некоторой горечью, — напротив, я рад, что наконец-то не один».

Seit zehn Tagen habe ich kein Wort gesprochen ... eigentlich seit Jahren nicht ... und da geht es so schwer, eben vielleicht weil man schon erstickt daran, alles in sich hineinzuwürgen ... Ich kann nicht mehr in der Kabine sitzen, in diesem ...

Я не произнесла ни слова уже десять дней... на самом деле, уже много лет... и это очень тяжело, может быть, потому что ты и так задыхаешься, пытаясь все проглотить... Я больше не могу сидеть в каюте, в этом...

diesem Sarg ... ich kann nicht mehr ... und die Menschen ertrage ich wieder nicht, weil sie den ganzen Tag lachen ... Das kann ich nicht ertragen jetzt ... ich höre es hinein bis in die Kabine und stopfe mir die Ohren zu ...

Этот гроб... Я больше не могу... и я больше не могу терпеть людей, потому что они смеются целыми днями... Я больше не могу... Я слышу это до самого дома и затыкаю уши...

freilich, sie wissen ja nicht, daß ... nun sie wissens eben nicht, und dann, was geht das die Fremden an ...“

Конечно, они этого не знают... ну, просто не знают, да и какое до этого дело иностранцам...»

Er stockte wieder. Und sagte dann ganz plötzlich und hastig: „Aber ich will Sie nicht belästigen ... verzeihen Sie meine Geschwätzigkeit.“

Он снова помолчал. А затем вдруг и поспешно сказал: «Но я не хочу вас беспокоить... простите мою болтливость».

Er verbeugte sich und wollte fort. Aber ich widersprach ihm dringlich. „Sie belästigen mich durchaus nicht. Auch ich bin froh, hier ein paar stille Worte zu haben ... Nehmen Sie eine Zigarette?“

Он поклонился и собрался уходить. Но я решительно возразил: «Ты меня совсем не беспокоишь. Я тоже рад спокойно поговорить... Не хочешь сигарету?»

Er nahm eine. Ich zündete an. Wieder riß sich das Gesicht flackernd vom schwarzen Bordrand los, aber jetzt voll mir zugewandt: die Augen hinter der Brille forschten in mein Gesicht, gierig und mit einer irren Gewalt. Ein Grauen überlief mich.

Он взял одну. Я закурил. Лицо снова мелькнуло, оторвавшись от чёрного края оправы, но теперь уже полностью повернулось ко мне: глаза за очками впились мне в лицо, жадно и с бешеной силой. Меня охватил ужас.

Ich spürte, daß dieser Mensch sprechen wollte, sprechen mußte. Und ich wußte, daß ich schweigen müsse, um ihm zu helfen.

Я чувствовал, что этот человек хочет говорить, ему нужно говорить. И я знал, что мне нужно молчать, чтобы помочь ему.

Wir setzten uns wieder. Er hatte einen zweiten Deckchair dort, den er mir anbot. Unsere Zigaretten funkelten, und an der Art, wie der Lichtring der seinen unruhig im Dunkel zitterte, sah ich, daß seine Hand bebte. Aber ich schwieg, und er schwieg.

Мы снова сели. Там у него был второй шезлонг, который он мне и предложил. Наши сигареты сверкали, и по тому, как беспокойно мерцал в темноте огонёк на его сигарете, я видел, что его рука дрожит. Но я молчал, и он молчал.

Dann fragte plötzlich seine Stimme leise:

И вдруг его голос тихо спросил:

„Sind Sie sehr müde?“

«Вы очень устали?»

„Nein, durchaus nicht.“

«Нет, совсем нет».

Die Stimme aus dem Dunkel zögerte wieder. „Ich möchte Sie gerne um etwas fragen ... das heißt, ich möchte Ihnen etwas erzählen. Ich weiß, ich weiß genau, wie absurd das ist, mich an den ersten zu wenden, der mir begegnet, aber ... ich bin ...

Голос из темноты снова замялся. «Я хотел бы спросить тебя кое о чём… то есть, я хотел бы тебе кое-что сказать. Я знаю, я прекрасно знаю, как нелепо обращаться к первому встречному, но… я…»

ich bin in einer furchtbaren psychischen Verfassung ... ich bin an einem Punkt, wo ich unbedingt mit jemandem sprechen muß ... ich gehe sonst zugrunde ... Sie werden das schon verstehen, wenn ich ... ja, wenn ich Ihnen eben erzähle ...

Я в ужасном состоянии... Я в таком состоянии, что мне абсолютно необходимо с кем-то поговорить... иначе я развалюсь на части... Ты поймешь, когда я... да, когда я тебе расскажу...

Ich weiß, daß Sie mir nicht werden helfen können ... aber ich bin irgendwie krank von diesem Schweigen ... und ein Kranker ist immer lächerlich für die andern ...“

Я знаю, что ты не сможешь мне помочь... но меня как-то тошнит от этого молчания... а больной человек всегда становится объектом насмешек со стороны окружающих..."

Ich unterbrach ihn und bat ihn, sich doch nicht zu quälen. Er möge mir nur erzählen ... ich könne ihm natürlich nichts versprechen, aber man habe doch die Pflicht, seine Bereitwilligkeit anzubieten.

Я перебил его и умолял не мучить себя. Он должен просто сказать мне... Конечно, я не мог ему ничего обещать, но долг каждого — продемонстрировать свою готовность.

Wenn man jemanden in einer Bedrängnis sehe, da ergebe sich doch natürlich die Pflicht zu helfen ...

Если вы видите, что кто-то находится в беде, то, конечно, вы обязаны помочь...

„Die Pflicht ... seine Bereitwilligkeit anzubieten ... die Pflicht, den Versuch zu machen ... Sie meinen also auch, Sie auch, man habe die Pflicht ... die Pflicht, seine Bereitwilligkeit anzubieten.“

«Долг... предложить свою готовность... долг предпринять попытку... Значит, вы тоже имеете в виду, что у человека есть долг... долг предложить свою готовность».

Dreimal wiederholte er den Satz. Mir graute vor dieser stumpfen, verbissenen Art des Wiederholens. War dieser Mensch wahnsinnig? War er betrunken?

Он повторил эту фразу трижды. Меня ужаснуло это тупое, настойчивое повторение. Неужели этот человек сошел с ума? Он был пьян?

Aber als ob ich die Vermutung laut mit den Lippen ausgesprochen hätte, sagte er plötzlich mit einer ganz andern Stimme: „Sie werden mich vielleicht für irr halten oder für betrunken. Nein, das bin ich nicht — noch nicht.

Но как будто я высказал подозрение вслух, он вдруг сказал совершенно другим голосом: «Вы можете считать меня сумасшедшим или пьяным. Нет, я не сумасшедший — пока нет».

Nur das Wort, das Sie sagten, hat mich so merkwürdig berührt ... so merkwürdig, weil es gerade das ist, was mich jetzt quält, nämlich ob man die Pflicht hat ... die Pflicht ...“

Только одно слово, которое вы сказали, так странно меня тронуло... так странно, потому что именно это-то меня теперь и мучает, именно: есть ли у человека долг... долг...

Er begann wieder zu stottern. Dann brach er kurz ab und begann mit einem neuen Ruck.

Он снова начал заикаться. Затем сделал небольшую паузу и снова начал резко.

„Ich bin nämlich Arzt. Und da gibt es oft solche Fälle, solche verhängnisvolle ... ja, sagen wir Grenzfälle, wo man nicht weiß, ob man die Pflicht hat ...

«Я врач, понимаете. И часто бывают такие случаи, такие роковые... ну, скажем так, пограничные случаи, когда не знаешь, есть ли у тебя долг...»

nämlich, es gibt ja nicht nur eine Pflicht, die gegen den andern, sondern eine für sich selbst und eine für den Staat und eine für die Wissenschaft ... Man soll helfen, natürlich, dazu ist man doch da ...

А именно, существует не один долг по отношению к другим, а один по отношению к себе, один по отношению к государству и один по отношению к науке... Конечно, нужно помогать; для этого мы и существуем...

aber solche Maximen sind immer nur theoretisch ... Wie weit soll man denn helfen? ... Da sind Sie, ein fremder Mensch, und ich bin Ihnen fremd, und ich bitte Sie, zu schweigen darüber, daß Sie mich gesehen haben ...

Но подобные максимы всегда лишь теоретические... Насколько далеко следует заходить, чтобы помочь?... Вот вы, чужой человек, и я для вас чужой человек, и я прошу вас молчать о том, что вы меня видели...

gut, Sie schweigen, Sie erfüllen diese Pflicht ... Ich bitte Sie, mit mir zu sprechen, weil ich krepiere an meinem Schweigen ... Sie sind bereit, mir zuzuhören ... gut ... Aber das ist ja leicht ...

Хорошо, ты молчишь, ты выполняешь свой долг... Я умоляю тебя, поговори со мной, потому что я умираю от своего молчания... Ты готов меня выслушать... хорошо... Но это легко...

Wenn ich Sie aber bitten würde, mich zu packen und über Bord zu werfen ... da hört sich doch die Gefälligkeit, die Hilfsbereitschaft auf. Irgendwo endets doch ... dort, wo man anfängt mit seinem eigenen Leben, seiner eigenen Verantwortung ...

Но если бы я попросил вас схватить меня и выбросить за борт... на этом доброта, готовность помочь заканчиваются. Где-то же всё заканчивается... там, где начинается ваша собственная жизнь, ваша собственная ответственность...

irgendwo muß es doch enden ... irgendwo muß diese Pflicht doch aufhören ... Oder vielleicht soll sie gerade beim Arzt nicht aufhören dürfen?

Где-то это должно закончиться... где-то эта обязанность должна остановиться... Или, может быть, нельзя допустить, чтобы она останавливалась, особенно в кабинете врача?

Muß der ein Heiland, ein Allerweltshelfer sein, bloß weil er ein Diplom mit lateinischen Worten hat, muß der wirklich sein Leben hinwerfen und sich Wasser ins Blut schütten, wenn irgendeine ...

Неужели кто-то должен быть спасителем, всеобщим помощником только потому, что у него есть диплом с латинскими словами? Неужели он должен пожертвовать своей жизнью и полить водой свою кровь, если она есть...

irgendeiner kommt und will, daß er edel sei, hilfreich und gut? Ja, irgendwo hört die Pflicht auf ... dort, wo man nicht mehr kann, gerade dort ...“

Кто-то приходит и хочет быть благородным, полезным и добрым? Да, долг где-то заканчивается... именно там, где ты больше не можешь его исполнять, именно там...

Er hielt wieder inne und riß sich auf.

Он снова остановился и разорвал себя.

„Verzeihen Sie ... ich rede gleich so erregt ... aber ich bin nicht betrunken ... noch nicht betrunken ... auch das kommt jetzt oft bei mir vor, ich gestehe es Ihnen ruhig ein, in dieser höllischen Einsamkeit ...

«Простите... я говорю так взволнованно... но я не пьян... пока нет... это со мной в последнее время случается довольно часто, признаюсь вам, в этом адском одиночестве...»

Bedenken Sie, ich habe sieben Jahre nur fast zwischen Eingeborenen und Tieren gelebt ... da verlernt man das ruhige Reden. Wenn man sich dann auftut, flutets gleich über ... Aber warten Sie ... ja, ich weiß schon ...

Подумайте сами: я семь лет прожил почти исключительно среди туземцев и животных... в такой ситуации забываешь, как говорить спокойно. Когда наконец раскрываешься, всё это просто захлёстывает... Но погодите... да, я знаю...

ich wollte Sie fragen, wollte Ihnen so einen Fall vorlegen, ob man die Pflicht habe zu helfen ... so ganz engelhaft rein zu helfen, ob man ... Übrigens ich fürchte, es wird lang werden. Sind Sie wirklich nicht müde?“

Я хотел спросить вас, хотел представить вам такой случай: обязан ли человек помогать... помогать совершенно ангельским образом, обязан ли он... Кстати, боюсь, это будет долго. Вы не очень устали?

„Nein, durchaus nicht.“

«Нет, совсем нет».

„Ich ... ich danke Ihnen ... Nehmen Sie nicht?“

«Я... благодарю вас... Вы не возьмете?»

Er hatte irgendwo hinter sich ins Dunkel getappt. Etwas klirrte gegeneinander, zwei, drei, jedenfalls mehrere Flaschen, die er neben sich gestellt. Er bot mir ein Glas Whisky, an dem ich flüchtig nippte, während er mit einem Ruck das seine hinabgoß.

Он на ощупь пробрался в темноту откуда-то сзади. Что-то звякнуло – две, три, во всяком случае, несколько бутылок, – которые он поставил рядом. Он предложил мне стакан виски, из которого я быстро отпил, пока он одним быстрым движением наливал себе.

Einen Augenblick stand Schweigen zwischen uns. Da schlug die Glocke: halb eins.

На мгновение между нами повисла тишина. Затем прозвенел звонок: половина первого.

„Also ... ich möchte Ihnen einen Fall erzählen. Nehmen Sie an, ein Arzt in einer ... einer kleineren Stadt ... oder eigentlich am Lande ... ein Arzt, der ... ein Arzt, der ...“

«Итак... я хотел бы рассказать вам об одном случае. Предположим, врач в... небольшом городке... или, точнее, в сельской местности... врач, который... врач, который...»

Er stockte wieder. Dann riß er sich plötzlich den Sessel heran zu mir.

Он снова помолчал. Затем резко потянул стул ко мне.

„So geht es nicht. Ich muß Ihnen alles direkt erzählen, von Anfang an, sonst verstehen Sie es nicht ... Das, das läßt sich nicht als Exempel, als Theorie entwickeln ... ich muß Ihnen meinen Fall erzählen. Da gibt es keine Scham, kein Verstecken ...

«Так не бывает. Я должен рассказать вам всё прямо, с самого начала, иначе вы не поймёте... Это нельзя развивать как пример, как теорию... Я должен рассказать вам свою историю. В этом нет ничего постыдного, ничего скрытого...»

vor mir ziehen sich auch die Leute nackt aus und zeigen mir ihren Grind, ihren Harn und ihre Exkremente ... wenn man geholfen haben will, darf man nicht herumreden und nichts verschweigen ...

Люди также раздеваются передо мной и показывают мне свои струпья, мочу и экскременты... если вы хотите, чтобы вам помогли, вы не сможете ходить вокруг да около и ничего не сможете скрыть...

Also ich werde Ihnen keinen Fall erzählen von einem sagenhaften Arzt ... ich ziehe mich nackt aus und sage: ich ...

Поэтому я не буду рассказывать вам о каком-то легендарном докторе... Я сниму с себя всю одежду и скажу: Я...

das Schämen habe ich verlernt in dieser dreckigen Einsamkeit, in diesem verfluchten Land, das einem die Seele ausfrißt und das Mark aus den Lenden saugt.“

Я забыл, как чувствовать стыд в этом грязном одиночестве, в этой проклятой земле, которая разъедает твою душу и высасывает костный мозг из твоих чресл».

Ich mußte irgendeine Bewegung gemacht haben, denn er unterbrach sich.

Должно быть, я сделал какое-то движение, потому что он остановился.

„Ach, Sie protestieren ... ich verstehe, Sie sind begeistert von Indien, von den Tempeln und den Palmenbäumen, von der ganzen Romantik einer Zweimonatsreise.

«О, вы протестуете... Я понимаю, вы в восторге от Индии, храмов и пальм, всей романтики двухмесячного путешествия».

Ja, so sind sie zauberhaft, die Tropen, wenn man sie in der Eisenbahn, im Auto, in der Rikscha durchstreift: ich habe das auch nicht anders gefühlt, als ich zum erstenmal herüber kam vor sieben Jahren.

Да, тропики волшебны, когда путешествуешь по ним на поезде, машине или рикше: я чувствовал то же самое, когда впервые приехал сюда семь лет назад.

Was träumte ich da nicht alles, die Sprachen wollte ich lernen und die heiligen Bücher im Urtext lesen, die Krankheiten studieren, wissenschaftlich arbeiten, die Psyche der Eingeborenen ergründen — so sagt man ja im europäischen Jargon — ein Missionar der Menschlichkeit, der Zivilisation werden.

О чём я только не мечтал тогда? Мне хотелось изучать языки и читать священные книги в оригинале, изучать болезни, заниматься научной работой, исследовать психику туземцев – как говорят на европейском жаргоне – стать миссионером человечества, цивилизации.

Alle, die kommen, träumen denselben Traum.

Каждому, кто приходит, снится один и тот же сон.

Aber in diesem unsichtbaren Glashaus dort geht einem die Kraft aus, das Fieber — man kriegts ja doch, mag man noch so viel Chinin in sich fressen — greift einem ans Mark, man wird schlapp und faul, wird weich, eine Qualle.

Но в этом невидимом стеклянном доме силы человека истощаются, лихорадка — она все равно возникает, сколько бы хинина вы ни приняли — охватывает вас до глубины души, вы становитесь слабыми и ленивыми, вы становитесь мягкими, как медуза.

Irgendwie ist man als Europäer von seinem wahren Wesen abgeschnitten, wenn man aus den großen Städten weg in so eine verfluchte Sumpfstation kommt: auf kurz oder lang hat jeder seinen Knax weg, die einen saufen, die andern rauchen Opium, die dritten prügeln und werden Bestien — irgendeinen Schuß Narrheit kriegt jeder ab.

Каким-то образом, будучи европейцем, ты становишься оторванным от своей истинной природы, когда покидаешь большие города и попадаешь в такое проклятое болото: рано или поздно все сходят с рельсов, одни пьют, другие курят опиум, третьи дерутся и становятся зверями — каждый получает свою дозу безумия.

Man sehnt sich nach Europa, träumt davon, wieder einen Tag auf einer Straße zu gehen, in einem hellen steinernen Zimmer unter weißen Menschen zu sitzen, Jahr um Jahr träumt man davon, und kommt dann die Zeit, wo man Urlaub hätte, so ist man schon zu träge, um zu gehen.

Человек тоскует по Европе, мечтает снова пройтись по улице хотя бы один день, посидеть в светлой каменной комнате среди белых людей, он мечтает об этом год за годом, а когда приходит время отправиться в отпуск, ему уже лень ехать.

Man weiß, drüben ist man vergessen, fremd, eine Muschel in diesem Meer, auf die jeder tritt. So bleibt man und versumpft und verkommt in diesen heißen, nassen Wäldern. Es war ein verfluchter Tag, an dem ich mich in dieses Drecknest verkauft habe ...

Ты знаешь, что тебя там забыли, ты чужак, ракушка в этом море, на которое все наступают. Так ты и остаёшься, застаиваясь и разлагаясь в этих жарких, влажных лесах. Проклятый день, когда я продался этой грязной дыре...

Übrigens: ganz so freiwillig war das ja auch nicht.

Кстати, это было не совсем добровольно.

Ich hatte in Deutschland studiert, war recte Mediziner geworden, ein guter Arzt sogar mit einer Anstellung an der Leipziger Klinik; irgendwo in einem verschollenen Jahrgang der Medizinischen Blätter haben sie damals viel Aufhebens gemacht von einer neuen Injektion, die ich als erster praktiziert hatte.

Я учился в Германии, стал настоящим врачом, даже хорошим врачом, работающим в клинике в Лейпциге; где-то в каком-то потерянном году медицинские журналы подняли большую шумиху вокруг новой инъекции, которую я первым применил.

Da kam eine Weibergeschichte, eine Person, die ich im Krankenhaus kennen lernte: sie hatte ihren Geliebten so toll gemacht, daß er sie mit dem Revolver anschoß, und bald war ich ebenso toll wie er.

Затем последовала история о женщине, которую я встретила в больнице: она так возбудила своего любовника, что он выстрелил в нее из револьвера, и вскоре я возбудилась так же, как и он.

Sie hatte eine Art, hochmütig und kalt zu sein, die mich rasend machte — mich hatten immer schon Frauen in der Faust, die herrisch und frech waren, aber diese bog mich zusammen, daß mir die Knochen brachen.

Она была такой высокомерной и холодной, что это сводило меня с ума. Я всегда была властной и нахальной женщиной, но эта так меня согнула, что у меня сломались кости.

Ich tat, was sie wollte, ich — nun, warum soll ichs nicht sagen, es sind acht Jahre her — ich tat für sie einen Griff in die Spitalskasse, und als die Sache aufflog, war der Teufel los.

Я сделала то, что она хотела, я — ну, почему бы мне этого не сказать, ведь это было восемь лет назад — я залезла для нее в больничную казну, и когда дело выплыло наружу, начался настоящий ад.

Ein Onkel deckte noch den Abgang, aber mit der Karriere war es vorbei. Damals hörte ich gerade, die holländische Regierung werbe Ärzte an für die Kolonien und biete ein Handgeld.

Дядя прикрыл его отъезд, но его карьера закончилась. В то время я слышал, что голландское правительство нанимало врачей для колоний и предлагало им премии за подписание контракта.

Nun, ich dachte gleich, es müßte ein sauberes Ding sein, für das man Handgeld biete, ich wußte, daß die Grabkreuze auf diesen Fieberplantagen dreimal so schnell wachsen als bei uns, aber wenn man jung ist, glaubt man, das Fieber und der Tod springt immer nur auf die andern.

Ну, я сразу подумал, что это, должно быть, чистая сделка, за которую вы предложите взятку; я знал, что могильные кресты на этих плантациях лихорадки растут в три раза быстрее, чем здесь, но когда ты молод, ты думаешь, что лихорадка и смерть переходят только к другим людям.

Nun, ich hatte da nicht viel Wahl, ich fuhr nach Rotterdam, verschrieb mich auf zehn Jahre, bekam ein ganz nettes Bündel Banknoten, die Hälfte schickte ich nach Hause an den Onkel, die andere Hälfte jagte mir eine Person dort im Hafenviertel ab, die alles von mir herauskriegte, nur weil sie jener verfluchten Katze so ähnlich war.

Ну, у меня не было особого выбора, поэтому я поехал в Роттердам, подписал контракт на десять лет, получил симпатичную маленькую пачку банкнот, отправил половину домой дяде, а другую половину получил от кого-то в портовой зоне, кто все обо мне узнал, только потому, что она была так похожа на эту проклятую кошку.

Ohne Geld, ohne Uhr, ohne Illusionen bin ich dann abgesegelt von Europa und war nicht sonderlich traurig, als wir aus dem Hafen steuerten.

Без денег, без часов, без иллюзий я отплыл из Европы и не особенно опечалился, когда мы вышли из гавани.

Und dann saß ich so auf Deck wie Sie, wie alle saßen und sah das Südkreuz und die Palmen, das Herz ging mir auf — ah, Wälder, Einsamkeit, Stille, träumte ich! Nun — an Einsamkeit bekam ich gerade genug.

А потом я сидел на палубе, как ты, как все остальные, и видел Южный Крест и пальмы, моё сердце раскрылось — ах, леса, уединение, тишина, я мечтал! Что ж, уединения мне хватило.

Man setzte mich nicht nach Batavia oder Surabaya, in eine Stadt, wo es Menschen gibt und Klubs und Golf und Bücher und Zeitungen, sondern — nun der Name tut ja nichts zur Sache — in irgendeine der Distriktstationen, zwei Tagereisen von der nächsten Stadt.

Меня не поместили в Батавию или Сурабайю, город с людьми, клубами, гольфом, книгами и газетами, а — ну, название, в общем-то, не имеет значения — на одну из районных станций, в двух днях пути от ближайшего города.

Ein paar langweilige, verdorrte Beamte, ein paar Halfcast, das war meine ganze Gesellschaft, sonst weit und breit nur Wald, Plantagen, Dickicht und Sumpf.

Несколько скучных, иссохших чиновников, несколько полукровок — вот и вся моя компания; в остальном, насколько хватало глаз, только лес, плантации, чащи и болота.