Brief einer Unbekannten

Als der bekannte Romanschriftsteller R. frühmorgens von dreitägigem erfrischendem Ausflug ins Gebirge wieder nach Wien zurückkehrte und am Bahnhof eine Zeitung kaufte, wurde er, kaum daß er das Datum überflog, erinnernd gewahr, daß heute sein Geburtstag sei.

Когда известный писатель Р. вернулся в Вену рано утром из трехдневной поездки в горы и купил на вокзале газету, то, едва взглянув на дату, он понял, что у него день рождения.

Der einundvierzigste, besann er sich rasch, und diese Feststellung tat ihm nicht wohl und nicht weh. Flüchtig überblätterte er die knisternden Seiten der Zeitung und fuhr mit einem Mietautomobil in seine Wohnung.

Сорок первый, быстро осознал он, и это осознание не обрадовало и не огорчило его. Он бегло пролистал хрустящие страницы газеты и поехал домой на арендованной машине.

Der Diener meldete aus der Zeit seiner Abwesenheit zwei Besuche sowie einige Telephonanrufe und überbrachte auf einem Tablett die angesammelte Post.

Слуга сообщил о двух визитах и ​​нескольких телефонных звонках во время его отсутствия и доставил накопившуюся почту на подносе.

Lässig sah er den Einlauf an, riß ein paar Kuverts auf, die ihn durch ihre Absender interessierten; einen Brief, der fremde Schriftzüge trug und zu umfangreich schien, schob er zunächst beiseite.

Он небрежно просмотрел входящую почту, разорвал несколько конвертов, отправители которых его интересовали; сначала он отложил письмо, написанное незнакомым почерком и показавшееся ему слишком длинным.

Inzwischen war der Tee aufgetragen worden, bequem lehnte er sich in den Fauteuil, durchblätterte noch einmal die Zeitung und einige Drucksachen; dann zündete er sich eine Zigarre an und griff nun nach dem zurückgelegten Briefe.

Тем временем чай был подан, он удобно откинулся в кресле, еще раз пролистал газету и какие-то печатные материалы, затем закурил сигару и потянулся за письмом, которое положил обратно.

Es waren etwa zwei Dutzend hastig beschriebene Seiten in fremder, unruhiger Frauenschrift, ein Manuskript eher als ein Brief. Unwillkürlich betastete er noch einmal das Kuvert, ob nicht darin ein Begleitschreiben vergessen geblieben wäre.

Там было около двух десятков страниц, исписанных поспешно странным, нетвердым женским почерком, – скорее рукопись, чем письмо. Невольно он снова потрогал конверт, проверяя, не осталось ли внутри сопроводительного письма.

Aber der Umschlag war leer und trug so wenig wie die Blätter selbst eine Absenderadresse oder eine Unterschrift. Seltsam, dachte er, und nahm das Schreiben wieder zur Hand. »Dir, der Du mich nie gekannt«, stand oben als Anruf, als Überschrift.

Но конверт был пуст и не имел ни обратного адреса, ни подписи, как и сами страницы. Странно, подумал он и снова взял письмо. «Тебе, которая никогда меня не знала», — гласил заголовок, словно телефонный звонок.

Verwundert hielt er inne: galt das ihm, galt das einem erträumten Menschen? Seine Neugier war plötzlich wach. Und er begann zu lesen:

Он замер в недоумении: неужели это о нём, о человеке, который ему приснился? Его любопытство внезапно пробудилось. И он начал читать:

Mein Kind ist gestern gestorben – drei Tage und drei Nächte habe ich mit dem Tode um dies kleine, zarte Leben gerungen, vierzig Stunden bin ich, während die Grippe seinen armen, heißen Leib im Fieber schüttelte, an seinem Bette gesessen.

Вчера умер мой ребенок — три дня и три ночи я боролась со смертью ради этой маленькой, хрупкой жизни, сорок часов я сидела у его постели, пока грипп сотрясал в лихорадке его бедное, горячее тело.

Ich habe Kühles um seine glühende Stirn getan, ich habe seine unruhigen, kleinen Hände gehalten Tag und Nacht. Am dritten Abend bin ich zusammengebrochen. Meine Augen konnten nicht mehr, sie fielen zu, ohne daß ich es wußte.

Я приложила что-то прохладное к его пылающему лбу, держала его беспокойные ручки день и ночь. На третий вечер я упала. Глаза мои больше не могли этого выносить; они закрылись без моего ведома.

Drei Stunden oder vier war ich auf dem harten Sessel eingeschlafen, und indes hat der Tod ihn genommen.

Я уснул на жестком кресле на три-четыре часа, а тем временем его забрала смерть.

Nun liegt er dort, der süße, arme Knabe, in seinem schmalen Kinderbett, ganz so wie er starb; nur die Augen hat man ihm geschlossen, seine klugen, dunkeln Augen, die Hände über dem weißen Hemd hat man ihm gefaltet, und vier Kerzen brennen hoch an den vier Enden des Bettes.

И вот он лежит там, милый бедный мальчик, в своей узкой кроватке, точно так же, как и умер; только глаза его закрыты, его умные, темные глаза, руки сложены на белой рубашке, и четыре свечи горят высоко на четырех концах кровати.

Ich wage nicht hinzusehen, ich wage nicht mich zu rühren, denn wenn sie flackern, die Kerzen, huschen Schatten über sein Gesicht und den verschlossenen Mund, und es ist dann so, als regten sich seine Züge, und ich könnte meinen, er sei nicht tot, er würde wieder erwachen und mit seiner hellen Stimme etwas Kindlich-Zärtliches zu mir sagen.

Я не смею смотреть, не смею шевелиться, потому что, когда мерцают свечи, тени пробегают по его лицу и закрытым губам, и черты его лица словно шевелятся, и мне кажется, что он не умер, что он снова пробуждается и говорит мне что-то детское и нежное своим звонким голосом.

Aber ich weiß es, er ist tot, ich will nicht hinsehen mehr, um nicht noch einmal zu hoffen, nicht noch einmal enttäuscht zu sein.

Но я знаю, что он мертв, я больше не хочу смотреть, чтобы больше не надеяться, чтобы больше не разочаровываться.

Ich weiß es, ich weiß es, mein Kind ist gestern gestorben – jetzt habe ich nur Dich mehr auf der Welt, nur Dich, der Du von mir nichts weißt, der Du indes ahnungslos spielst oder mit Dingen und Menschen tändelst.

Я знаю это, я знаю это, мой ребенок умер вчера — теперь на свете осталась только ты, только ты, которая ничего обо мне не знает, а тем временем бессознательно играет или балуется с вещами и людьми.

Nur Dich, der Du mich nie gekannt und den ich immer geliebt.

Только ты, которая никогда меня не знала и которую я всегда любила.

Ich habe die fünfte Kerze genommen und hier zu dem Tisch gestellt, auf dem ich an Dich schreibe.

Я взял пятую свечу и поставил ее здесь, на столе, где я пишу тебе.

Denn ich kann nicht allein sein mit meinem toten Kinde, ohne mir die Seele auszuschreien, und zu wem sollte ich sprechen in dieser entsetzlichen Stunde, wenn nicht zu Dir, der Du mir alles warst und alles bist!

Ибо я не могу оставаться наедине с моим мертвым ребенком, не выкрикивая при этом своей души, и к кому мне обратиться в этот страшный час, как не к Тебе, Который был и есть для меня всем!

Vielleicht kann ich nicht ganz deutlich zu Dir sprechen, vielleicht verstehst Du mich nicht – mein Kopf ist ja ganz dumpf, es zuckt und hämmert mir an den Schläfen, meine Glieder tun so weh.

Возможно, я не могу говорить с вами достаточно ясно, возможно, вы меня не понимаете — у меня очень тусклая голова, виски подергиваются и стучат, конечности сильно болят.

Ich glaube, ich habe Fieber, vielleicht auch schon die Grippe, die jetzt von Tür zu Tür schleicht, und das wäre gut, denn dann ginge ich mit meinem Kinde und müßte nichts tun wider mich.

Думаю, у меня температура, может, даже грипп, который сейчас ходит от двери к двери, и это было бы хорошо, потому что тогда я могла бы пойти со своим ребенком и не пришлось бы делать что-то против себя.

Manchmal wirds mir ganz dunkel vor den Augen, vielleicht kann ich diesen Brief nicht einmal zu Ende schreiben – aber ich will alle Kraft zusammentun, um einmal, nur dieses eine Mal zu Dir zu sprechen, Du mein Geliebter, der Du mich nie erkannt.

Иногда в глазах у меня совсем темнеет, возможно, я даже не смогу закончить это письмо – но я хочу собрать все силы, чтобы поговорить с тобой хотя бы раз, только в этот единственный раз, ты, мой любимый, который так и не узнал меня по-настоящему.

Zu Dir allein will ich sprechen, Dir zum erstenmal alles sagen; mein ganzes Leben sollst Du wissen, das immer das Deine gewesen und um das Du nie gewußt.

С тобою одной я хочу говорить, рассказать тебе все впервые; ты узнаешь всю мою жизнь, которая всегда была твоей и о которой ты никогда не знал.

Aber Du sollst mein Geheimnis nur kennen, wenn ich tot bin, wenn Du mir nicht mehr Antwort geben mußt, wenn das, was mir die Glieder jetzt so kalt und heiß schüttelt, wirklich das Ende ist.

Но ты узнаешь мою тайну только тогда, когда я умру, когда тебе больше не придется мне отвечать, когда то, что сейчас сотрясает мои члены, одновременно холодное и горячее, действительно станет концом.

Muß ich weiterleben, so zerreiße ich diesen Brief und werde weiter schweigen, wie ich immer schwieg.

Если мне придется жить дальше, я разорву это письмо и буду молчать, как я молчал всегда.

Hältst Du ihn aber in Händen, so weißt Du, daß hier eine Tote Dir ihr Leben erzählt, ihr Leben, das das Deine war von ihrer ersten bis zu ihrer letzten wachen Stunde.

Но когда вы держите его в руках, вы понимаете, что здесь мертвая женщина рассказывает вам историю своей жизни, своей жизни, которая была вашей с первого часа ее бодрствования до последнего.

Fürchte Dich nicht vor meinen Worten; eine Tote will nichts mehr, sie will nicht Liebe und nicht Mitleid und nicht Tröstung. Nur dies eine will ich von Dir, daß Du mir alles glaubst, was mein zu Dir hinflüchtender Schmerz Dir verrät.

Не бойся моих слов; мёртвая женщина ничего больше не желает: ни любви, ни жалости, ни утешения. Только одного я хочу от тебя: чтобы ты поверила всему, что открывает мне моя скорбь, прибегающая к тебе.

Glaube mir alles, nur dies eine bitte ich Dich: man lügt nicht in der Sterbestunde eines einzigen Kindes.

Поверьте мне, но я прошу вас об одном: никто не лжет в час смерти одного ребенка.

Mein ganzes Leben will ich Dir verraten, dies Leben, das wahrhaft erst begann mit dem Tage, da ich Dich kannte.

Я хочу рассказать тебе о всей моей жизни, о той жизни, которая по-настоящему началась только в тот день, когда я узнал тебя.

Vorher war bloß etwas Trübes und Verworrenes, in das mein Erinnern nie mehr hinabtauchte, irgendein Keller von verstaubten, spinnverwebten, dumpfen Dingen und Menschen, von denen mein Herz nichts mehr weiß.

Раньше было только что-то смутное и запутанное, куда моя память больше никогда не спускалась, какой-то подвал из пыльных, затянутых паутиной, унылых вещей и людей, о которых мое сердце больше ничего не знает.

Als Du kamst, war ich dreizehn Jahre und wohnte im selben Hause, wo Du jetzt wohnst, in demselben Hause, wo Du diesen Brief, meinen letzten Hauch Leben, in Händen hältst, ich wohnte auf demselben Gange, gerade der Tür Deiner Wohnung gegenüber.

Когда ты приехал, мне было тринадцать лет, и я жила в том же доме, где ты живешь сейчас, в том же доме, где ты держишь в руках это письмо, мой последний вздох; я жила в том же коридоре, прямо напротив двери твоей квартиры.

Du erinnerst Dich gewiß nicht mehr an uns, an die ärmliche Rechnungsratswitwe (sie ging immer in Trauer) und das halbwüchsige, magere Kind – wir waren ja ganz still, gleichsam hinabgetaucht in unsere kleinbürgerliche Dürftigkeit – Du hast vielleicht nie unseren Namen gehört, denn wir hatten kein Schild auf unserer Wohnungstür, und niemand kam, niemand fragte nach uns.

Вы, конечно, уже не помните нас, бедную вдову советника (она всегда ходила в трауре) и тощего, недоросшего ребенка, — мы были совсем молчаливы, словно погружены в свою мещанскую нищету, — вы, может быть, никогда и не слышали нашего имени, потому что на двери нашей квартиры не было таблички, и никто не приходил, никто о нас не спрашивал.

Es ist ja auch schon so lange her, fünfzehn, sechzehn Jahre, nein, Du weißt es gewiß nicht mehr, mein Geliebter, ich aber, oh, ich erinnere mich leidenschaftlich an jede Einzelheit, ich weiß noch wie heute den Tag, nein, die Stunde, da ich zum erstenmal von Dir hörte, Dich zum erstenmal sah, und wie sollte ichs auch nicht, denn damals begann ja die Welt für mich.

Прошло так много времени, пятнадцать, шестнадцать лет, нет, ты, конечно, уже не помнишь, моя любимая, но я, о, я помню каждую деталь страстно, я помню день, нет, час, как будто это было вчера, когда я впервые услышала о тебе, увидела тебя в первый раз, и как я могла не помнить, ведь именно тогда для меня начался мир.

Dulde, Geliebter, daß ich Dir alles, alles von Anfang erzähle, werde, ich bitte Dich, die eine Viertelstunde von mir zu hören nicht müde, die ich ein Leben lang Dich zu lieben nicht müde geworden bin.

Потерпи, мой любимый, что я расскажу тебе все, все с самого начала; умоляю тебя, не уставай слушать меня хотя бы четверть часа, ибо я не устал любить тебя всю свою жизнь.

Ehe Du in unser Haus einzogst, wohnten hinter Deiner Tür häßliche, böse, streitsüchtige Leute.

До того, как вы переехали в наш дом, за вашей дверью жили уродливые, злые, сварливые люди.

Arm wie sie waren, haßten sie am meisten die nachbarliche Armut, die unsere, weil sie nichts gemein haben wollte mit ihrer herabgekommenen, proletarischen Roheit.

Как ни были они бедны, больше всего они ненавидели бедность своих соседей, наших, потому что она не имела ничего общего с их униженной, пролетарской грубостью.

Der Mann war ein Trunkenbold und schlug seine Frau; oft wachten wir auf in der Nacht vom Getöse fallender Stühle und zerklirrter Teller, einmal lief sie, blutig geschlagen, mit zerfetzten Haaren auf die Treppe, und hinter ihr grölte der Betrunkene, bis die Leute aus den Türen kamen und ihn mit der Polizei bedrohten.

Мужчина был пьяницей и избивал свою жену; мы часто просыпались по ночам от шума падающих стульев и бьющихся тарелок; однажды она выбежала на лестницу, окровавленная и избитая, с растрепанными волосами, а за ее спиной пьяница ревел до тех пор, пока из дверей не выбежали люди и не стали угрожать ему полицией.

Meine Mutter hatte von Anfang an jeden Verkehr mit ihnen vermieden und verbot mir, zu den Kindern zu sprechen, die sich dafür bei jeder Gelegenheit an mir rächten.

Моя мать с самого начала избегала любых контактов с ними и запрещала мне разговаривать с детьми, которые мстили мне при каждой возможности.

Wenn sie mich auf der Straße trafen, riefen sie schmutzige Worte hinter mir her und schlugen mich einmal so mit harten Schneeballen, daß mir das Blut von der Stirne lief.

Встречая меня на улице, они кричали мне вслед ругательства, а однажды так сильно избили меня снежками, что у меня изо лба потекла кровь.

Das ganze Haus haßte mit einem gemeinsamen Instinkt diese Menschen, und als plötzlich einmal etwas geschehen war – ich glaube, der Mann wurde wegen eines Diebstahls eingesperrt – und sie mit ihrem Kram ausziehen mußten, atmeten wir alle auf.

Весь дом инстинктивно ненавидел этих людей, и когда вдруг что-то случилось — кажется, этого мужчину посадили за кражу — и им пришлось съехать со всеми своими вещами, мы все вздохнули с облегчением.

Ein paar Tage hing der Vermietungszettel am Haustore, dann wurde er heruntergenommen, und durch den Hausmeister verbreitete es sich rasch, ein Schriftsteller, ein einzelner, ruhiger Herr, habe die Wohnung genommen.

Объявление о сдаче квартиры в аренду провисело на входной двери несколько дней, затем его сняли, и через смотрителя быстро разнесся слух, что квартиру снял писатель — тихий, одинокий джентльмен.

Damals hörte ich zum erstenmal Deinen Namen.

Я впервые услышал твое имя.

Nach ein paar Tagen schon kamen Maler, Anstreicher, Zimmerputzer, Tapezierer, die Wohnung nach ihren schmierigen Vorbesitzern reinzufegen, es wurde gehämmert, geklopft, geputzt und gekratzt, aber die Mutter war nur zufrieden damit, sie sagte, jetzt werde endlich die unsaubere Wirtschaft drüben ein Ende haben.

Через несколько дней приехали маляры, отделочники, уборщики и оклеивальщики обоев, чтобы убрать квартиру после неопрятных предыдущих хозяев; кто-то стучал, кто-то чистил, кто-то скоблил, но мать этим только удовлетворилась; она сказала, что теперь-то нечистоплотности напротив наконец-то придет конец.

Dich selbst bekam ich, auch während der Übersiedlung, noch nicht zu Gesicht: alle diese Arbeiten überwachte Dein Diener, dieser kleine, ernste, grauhaarige Herrschaftsdiener, der alles mit einer leisen, sachlichen Art von oben herab dirigierte.

Я никогда не видел тебя сам, даже во время переезда: всеми этими делами руководил твой слуга, этот маленький, серьезный, седовласый слуга хозяина, который всем руководил сверху тихим и деловым образом.

Er imponierte uns allen sehr, erstens weil in unserem Vorstadthaus ein Herrschaftsdiener etwas ganz Neuartiges war, und dann, weil er zu allen so ungemein höflich war, ohne sich deshalb mit den Dienstboten auf eine Stufe zu stellen und in kameradschaftliche Gespräche einzulassen.

Он произвел на нас всех огромное впечатление, во-первых, потому что слуга был чем-то совершенно новым в нашем загородном доме, а во-вторых, потому что он был невероятно вежлив со всеми, не ставя себя при этом на один уровень с слугами и ведя товарищеские беседы.

Meine Mutter grüßte er vom ersten Tage an respektvoll als eine Dame, sogar zu mir Fratzen war er immer zutraulich und ernst.

С самого первого дня он обращался с моей мамой уважительно, как с леди, и даже со мной, глупой девчонкой, он всегда был доверчив и серьезен.

Wenn er Deinen Namen nannte, so geschah das immer mit einer gewissen Ehrfurcht, mit einem besonderen Respekt – man sah gleich, daß er Dir weit über das Maß des gewohnten Dienens anhing.

Когда он произносил твое имя, то всегда делал это с каким-то почтением, с особым уважением – сразу было видно, что он предан тебе гораздо больше, чем просто служение.

Und wie habe ich ihn dafür geliebt, den guten, alten Johann, obwohl ich ihn beneidete, daß er immer um Dich sein durfte und Dir dienen.

И как я любил его за это, старого доброго Иоганна, хотя я и завидовал ему, что ему всегда позволялось быть рядом с тобой и служить тебе.

Ich erzähle Dir all das, Du Geliebter, all diese kleinen, fast lächerlichen Dinge, damit Du verstehst, wie Du von Anfang an schon eine solche Macht gewinnen konntest über das scheue, verschüchterte Kind, das ich war.

Я рассказываю тебе все это, моя возлюбленная, все эти маленькие, почти смешные вещи для того, чтобы ты понял, как тебе удалось с самого начала обрести такую ​​власть над таким застенчивым, робким ребенком, как я.

Noch ehe Du selbst in mein Leben getreten, war schon ein Nimbus um Dich, eine Sphäre von Reichtum, Sonderbarkeit und Geheimnis – wir alle in dem kleinen Vorstadthaus (Menschen, die ein enges Leben haben, sind ja immer neugierig auf alles Neue vor ihren Türen) warteten schon ungeduldig auf Deinen Einzug.

Еще до того, как ты сам вошел в мою жизнь, вокруг тебя уже витала некая таинственность, аура богатства, странности и таинственности — мы все в маленьком загородном доме (люди, ведущие размеренную жизнь, всегда с любопытством относятся ко всему новому за дверью) уже с нетерпением ждали твоего переезда.

Und diese Neugier nach Dir, wie steigerte sie sich erst bei mir, als ich eines Nachmittags von der Schule nach Hause kam und der Möbelwagen vor dem Hause stand.

И как возросло мое любопытство по отношению к тебе, когда однажды днем ​​я вернулся домой из школы, а фургон для переезда стоял перед домом.

Das meiste, die schweren Stücke, hatten die Träger schon hinaufbefördert, nun trug man einzeln kleinere Sachen hinauf; ich blieb an der Tür stehen, um alles bestaunen zu können, denn alle Deine Dinge waren so seltsam anders, wie ich sie nie gesehen; es gab da indische Götzen, italienische Skulpturen, ganz grelle, große Bilder, und dann zum Schluß kamen Bücher, so viele und so schöne, wie ich es nie für möglich gehalten.

Носильщики уже отнесли большую часть тяжелых вещей наверх, и теперь по отдельности поднимали более мелкие вещи; я стоял у двери, чтобы полюбоваться всем, потому что все ваши вещи были такими странно разными, непохожими ни на что, что я когда-либо видел; там были индийские идолы, итальянские скульптуры, очень яркие, большие картины, и, наконец, появились книги, в таком количестве и такие красивые, что я никогда не считал это возможным.

An der Tür wurden sie alle aufgeschichtet, dort übernahm sie der Diener und schlug mit Stock und Wedel sorgfältig den Staub aus jedem einzelnen.

Все они были сложены у двери, где слуга отнес их и тщательно выбил из каждого пыль палкой и перьевой щеткой.

Ich schlich neugierig um den immer wachsenden Stoß herum, der Diener wies mich nicht weg, aber er ermutigte mich auch nicht; so wagte ich keines anzurühren, obwohl ich das weiche Leder von manchen gern befühlt hätte.

Я с любопытством крался вокруг постоянно растущей кучи; слуга не прогнал меня, но и не поощрял; поэтому я не осмелился прикоснуться ни к одной из них, хотя мне и хотелось бы потрогать мягкую кожу некоторых из них.

Nur die Titel sah ich scheu von der Seite an: es waren französische, englische darunter und manche in Sprachen, die ich nicht verstand. Ich glaube, ich hätte sie stundenlang alle angesehen: da rief mich die Mutter hinein.

Я лишь робко взглянул на названия сбоку: там были французские, английские и какие-то на непонятных мне языках. Думаю, я мог бы рассматривать их часами, но потом меня позвала мама.

Den ganzen Abend dann mußte ich an Dich denken; noch ehe ich Dich kannte. Ich besaß selbst nur ein Dutzend billige, in zerschlissene Pappe gebundene Bücher, die ich über alles liebte und immer wieder las.

Весь вечер я не мог перестать думать о тебе, даже до того, как мы познакомились. У меня самого была всего дюжина дешёвых книг в рваных картонных переплётах, которые я очень любил и перечитывал снова и снова.

Und nun bedrängte mich dies, wie der Mensch sein müßte, der all diese vielen herrlichen Bücher besaß und gelesen hatte, der alle diese Sprachen wußte, der so reich war und so gelehrt zugleich.

И теперь меня беспокоил такой вопрос: каким должен быть человек, который владел и прочитал все эти замечательные книги, который знал все эти языки, который был так богат и так учен одновременно?

Eine Art überirdischer Ehrfurcht verband sich mir mit der Idee dieser vielen Bücher.

Я почувствовал какой-то потусторонний трепет при мысли о таком количестве книг.

Ich suchte Dich mir im Bilde vorzustellen: Du warst ein alter Mann mit einer Brille und einem weißen langen Barte, ähnlich wie unser Geographieprofessor, nur viel gütiger, schöner und milder – ich weiß nicht, warum ich damals schon gewiß war, Du müßtest schön sein, wo ich noch an Dich wie einen alten Mann dachte.

Я пытался представить тебя в своем воображении: ты был стариком в очках и с длинной белой бородой, похожим на нашего профессора географии, только гораздо добрее, красивее и мягче, — не знаю, почему я уже тогда был уверен, что ты должен быть красивым, когда я все еще думал о тебе как о старике.

Damals in jener Nacht und noch ohne Dich zu kennen, habe ich das erstemal von Dir geträumt.

В ту ночь, еще до того, как я узнал тебя, мне впервые приснился сон о тебе.

Am nächsten Tage zogst Du ein, aber trotz allen Spähens konnte ich Dich nicht zu Gesicht bekommen – das steigerte nur meine Neugier.

На следующий день ты переехала, но, несмотря на все мои усилия, я так тебя и не увидел — это только усилило мое любопытство.

Endlich, am dritten Tage, sah ich Dich, und wie erschütternd war die Überraschung für mich, daß Du so anders warst, so ganz ohne Beziehung zu dem kindlichen Gottvaterbilde.

Наконец, на третий день я увидел тебя, и каково же было мое удивление, что ты был таким другим, таким совершенно не связанным с детским образом Бога-Отца.

Einen bebrillten gütigen Greis hatte ich mir geträumt, und da kamst Du – Du, ganz so, wie Du noch heute bist, Du Unwandelbarer, an dem die Jahre lässig abgleiten!

Я мечтала о добром старике в очках, и вот появился ты — ты, такой же, как и сейчас, ты, неизменный, по которому небрежно катятся годы!

Du trugst eine hellbraune, entzückende Sportdreß und liefst in Deiner unvergleichlich leichten knabenhaften Art die Treppe hinauf, immer zwei Stufen auf einmal nehmend.

На тебе был прелестный светло-коричневый спортивный костюм, и ты взбежал по лестнице с присущей тебе несравненной легкостью, по-мальчишески, всегда перепрыгивая через две ступеньки.

Den Hut trugst Du in der Hand, so sah ich mit einem gar nicht zu schildernden Erstaunen Dein helles, lebendiges Gesicht mit dem jungen Haar: wirklich, ich erschrak vor Erstaunen, wie jung, wie hübsch, wie federnd-schlank und elegant Du warst.

Вы несли шляпу в руке, и я с неописуемым изумлением увидел ваше светлое, живое лицо с молодыми волосами: право, я был поражен изумлением, как вы молоды, как хороши, как пружинисто-стройны и изящны.

Und ist es nicht seltsam: in dieser ersten Sekunde empfand ich ganz deutlich das, was ich und alle anderen an Dir als so einzig mit einer Art Überraschung immer wieder empfinden: daß Du irgendein zwiefacher Mensch bist, ein heißer, leichtlebiger, ganz dem Spiel und dem Abenteuer hingegebener Junge, und gleichzeitig in Deiner Kunst ein unerbittlich ernster, pflichtbewußter, unendlich belesener und gebildeter Mann.

И не странно ли: в эту первую секунду я совершенно ясно ощутил то, что я и все остальные всегда с некоторым удивлением находим в вас столь неповторимым: что вы какая-то двойственная личность, горячий, беззаботный мальчишка, всецело преданный игре и приключениям, и в то же время в своем искусстве человек неустанно серьезный, добросовестный, бесконечно начитанный и образованный.

Unbewußt empfand ich, was dann jeder bei Dir spürte, daß Du ein Doppelleben führst, ein Leben mit einer hellen, der Welt offen zugekehrten Fläche, und einer ganz dunkeln, die Du nur allein kennst – diese tiefste Zweiheit, das Geheimnis Deiner Existenz, sie fühlte ich, die Dreizehnjährige, magisch angezogen, mit meinem ersten Blick.

Подсознательно я почувствовал то, что тогда чувствовали в тебе все остальные: что ты ведешь двойную жизнь, жизнь со светлой стороной, открытой миру, и совершенно темной стороной, о которой знаешь только ты, – эту глубочайшую двойственность, тайну твоего существования я, тринадцатилетний подросток, волшебным образом притянула к себе с первого взгляда.

Verstehst Du nun schon, Geliebter, was für ein Wunder, was für eine verlockende Rätselhaftigkeit Du für mich, das Kind, sein mußtest!

Понимаешь ли ты теперь, любимый, каким чудом, какой заманчивой загадкой ты был для меня, ребенка!

Einen Menschen, vor dem man Ehrfurcht hatte, weil er Bücher schrieb, weil er berühmt war in jener anderen großen Welt, plötzlich als einen jungen, eleganten, knabenhaft heiteren, fünfundzwanzigjährigen Mann zu entdecken!

Вдруг обнаружить человека, которым восхищался, потому что он писал книги, потому что он был знаменит в том, другом большом мире, молодым, элегантным, по-мальчишески жизнерадостным двадцатипятилетним мужчиной!

Muß ich Dir noch sagen, daß von diesem Tage an in unserem Hause, in meiner ganzen armen Kinderwelt mich nichts interessierte als Du, daß ich mit dem ganzen Starrsinn, der ganzen bohrenden Beharrlichkeit einer Dreizehnjährigen nur mehr um Dein Leben, um Deine Existenz herumging.

Нужно ли говорить тебе, что с того дня в нашем доме, во всем моем бедном детском мире меня ничто не интересовало, кроме тебя, что со всем упорством, со всей пытливой настойчивостью тринадцатилетнего ребенка я ходил только вокруг твоей жизни, вокруг твоего существования?

Ich beobachtete Dich, ich beobachtete Deine Gewohnheiten, beobachtete die Menschen, die zu Dir kamen, und all das vermehrte nur, statt sie zu mindern, meine Neugier nach Dir selbst, denn die ganze Zwiefältigkeit Deines Wesens drückte sich in der Verschiedenheit dieser Besuche aus.

Я наблюдал за вами, я наблюдал за вашими привычками, я наблюдал за людьми, которые к вам приходили, и все это только увеличивало, а не уменьшало мое любопытство к вам самим, ибо вся двойственность вашего существа выражалась в разнообразии этих посещений.

Da kamen junge Menschen, Kameraden von Dir, mit denen Du lachtest und übermütig warst, abgerissene Studenten, und dann wieder Damen, die in Autos vorfuhren, einmal der Direktor der Oper, der große Dirigent, den ich ehrfürchtig nur am Pulte von fern gesehen, dann wieder kleine Mädel, die noch in die Handelsschule gingen und verlegen in die Tür hineinhuschten, überhaupt viel, sehr viel Frauen.

Пришли молодые люди, ваши товарищи, с которыми вы смеялись и веселились, оборванные студенты, а затем дамы, приехавшие на машинах, однажды директор оперы, великий дирижер, которого я видел только издали на подиуме, затем маленькие девочки, которые еще учились в коммерческой школе и робко проскользнули в дверь, в общем, много, очень много женщин.

Ich dachte mir nichts Besonderes dabei, auch nicht, als ich eines Morgens, wie ich zur Schule ging, eine Dame ganz verschleiert von Dir weggehen sah – ich war ja erst dreizehn Jahre alt, und die leidenschaftliche Neugier, mit der ich Dich umspähte und belauerte, wußte im Kinde noch nicht, daß sie schon Liebe war.

Я не придала этому никакого значения, даже когда однажды утром, идя в школу, я увидела женщину, уходящую от тебя, полностью закутанную в вуаль, – мне было всего тринадцать лет, и то страстное любопытство, с которым я подглядывала и наблюдала за тобой, еще не знало в моем детском состоянии, что это уже любовь.