Boule de Suif

Pendant plusieurs jours de suite des lambeaux d’armée en déroute avaient traversé la ville. Ce n’était point de la troupe, mais des hordes débandées.

В течение нескольких дней подряд через город проходили обломки разбитой армии. Это были не войска, а расформированные орды.

Les hommes avaient la barbe longue et sale, des uniformes en guenilles, et ils avançaient d’une allure molle, sans drapeau, sans régiment.

У мужчин были длинные, грязные бороды, рваная форма, и они продвигались вялой походкой, без флага, без полка.

Tous semblaient accablés, éreintés, incapables d’une pensée ou d’une résolution, marchant seulement par habitude, et tombant de fatigue sitôt qu’ils s’arrêtaient.

Все они выглядели подавленными, измученными, неспособными к размышлению или принятию решений, ходили только по привычке и падали от усталости, как только останавливались.

On voyait surtout des mobilisés, gens pacifiques, rentiers tranquilles, pliant sous le poids du fusil ; des petits moblots alertes, faciles à l’épouvante et prompts à l’enthousiasme, prêts à l’attaque comme à la fuite ; puis, au milieu d’eux, quelques culottes rouges, débris d’une division moulue dans une grande bataille ; des artilleurs sombres alignés avec ces fantassins divers ; et, parfois, le casque brillant d’un dragon au pied pesant qui suivait avec peine la marche plus légère des lignards.

В основном мы видели призывников, мирных людей, тихих рантье, согнувшихся под тяжестью винтовки; бдительных маленьких солдат, легко пугающихся и быстро приходящих в себя, готовых как атаковать, так и бежать; затем, посреди них, несколько солдат в красных штанах, остатки дивизии, уничтоженной в крупном сражении; темноволосых артиллеристов, выстроившихся в ряд с этими пехотинцами; и, иногда, блестящий шлем тяжеловесного драгуна, изо всех сил пытавшегося не отставать от более легкого марша линейной пехоты.

Des légions de francs-tireurs aux appellations héroïques : « les Vengeurs de la Défaite — les Citoyens de la Tombe — les Partageurs de la Mort » — passaient à leur tour, avec des airs de bandits.

Легионы снайперов с героическими именами: «Мстители Поражения — Жители Гробницы — Соучастники Смерти» — проходили мимо по очереди, напоминая бандитов.

Leurs chefs, anciens commerçants en draps ou en graines, ex-marchands de suif ou de savon, guerriers de circonstance, nommés officiers pour leurs écus ou la longueur de leurs moustaches, couverts d’armes, de flanelle et de galons, parlaient d’une voix retentissante, discutaient plans de campagne, et prétendaient soutenir seuls la France agonisante sur leurs épaules de fanfarons ; mais ils redoutaient parfois leurs propres soldats, gens de sac et de corde, souvent braves à outrance, pillards et débauchés.

Их вожди, бывшие торговцы тканями или зерном, бывшие продавцы сала или мыла, воины сдержанности, назначенные офицерами по длине своих корон или усов, покрытые оружием, фланелью и тесьмой, говорили громким голосом, обсуждали планы кампаний и утверждали, что в одиночку поддерживают умирающую Францию ​​на своих хвастливых плечах; но иногда они боялись своих собственных солдат, людей, занимавшихся грабежом и вестью, часто чрезмерно храбрых, грабителей и развратников.

Les Prussiens allaient entrer dans Rouen, disait-on.

Говорили, что пруссаки собираются войти в Руан.

La Garde nationale qui, depuis deux mois, faisait des reconnaissances très prudentes dans les bois voisins, fusillant parfois ses propres sentinelles, et se préparant au combat quand un petit lapin remuait sous des broussailles, était rentrée dans ses foyers.

Национальная гвардия, которая в течение двух месяцев проводила очень осторожную разведку в близлежащих лесах, иногда стреляя в собственных часовых и готовясь к бою, когда маленький кролик шевелился под кустами, вернулась в свои дома.

Ses armes, ses uniformes, tout son attirail meurtrier dont elle épouvantait naguère les bornes des routes nationales à trois lieues à la ronde avaient subitement disparu.

Ее оружие, ее форма, все ее смертоносное снаряжение, с помощью которого она когда-то терроризировала национальные автомагистрали в радиусе трех лиг, внезапно исчезли.

Les derniers soldats français venaient enfin de traverser la Seine pour gagner Pont-Audemer par Saint-Sever et Bourg-Achard ; et, marchant après tous, le général désespéré, ne pouvant rien tenter avec ces loques disparates, éperdu lui-même dans la grande débâcle d’un peuple habitué à vaincre et désastreusement battu malgré sa bravoure légendaire, s’en allait à pied, entre deux officiers d’ordonnance.

Последние французские солдаты наконец переправились через Сену и добрались до Пон-Одемера через Сен-Север и Бург-Ашар; и, наконец, двигаясь вперед, отчаявшийся генерал, неспособный предпринять что-либо с этими разрозненными лохмотьями, сам ошеломленный великим поражением народа, привыкшего к победе и потерпевшего сокрушительное поражение, несмотря на свою легендарную храбрость, уходил, стоя между двумя ординарцами.

Puis un calme profond, une attente épouvantée et silencieuse avaient plané sur la cité.

Затем над городом воцарилась глубокая тишина, ужасное и безмолвное ожидание.

Beaucoup de bourgeois bedonnants, émasculés par le commerce, attendaient anxieusement les vainqueurs, tremblant qu’on ne considérât comme une arme leurs broches à rôtir ou leurs grands couteaux de cuisine.

Многие пузатые буржуа, обессиленные коммерцией, с тревогой ожидали победителей, дрожа от страха, что их вертелы для жарки или большие кухонные ножи могут быть расценены как оружие.

La vie semblait arrêtée ; les boutiques étaient closes, la rue muette. Quelquefois un habitant, intimidé par ce silence, filait rapidement le long des murs.

Казалось, жизнь остановилась; магазины были закрыты, улица тиха. Иногда кто-нибудь из жителей, испуганный этой тишиной, быстро пробегал вдоль стен.

L’angoisse de l’attente faisait désirer la venue de l’ennemi.

Мучительное ожидание заставляло с нетерпением ждать прибытия врага.

Dans l’après-midi du jour qui suivit le départ des troupes françaises, quelques uhlans, sortis on ne sait d’où, traversèrent la ville avec célérité.

Во второй половине дня следующего дня после ухода французских войск несколько улан, появившихся неизвестно откуда, быстро пересекли город.

Puis, un peu plus tard, une masse noire descendit de la côte Sainte-Catherine, tandis que deux autres flots envahisseurs apparaissaient par les routes de Darnetal et de Boisguillaume.

Затем, чуть позже, с побережья Сент-Катрин спустилась черная масса, а вдоль дорог Дарнеталя и Буагийома появились еще две волны надвигающейся стихии.

Les avant-gardes des trois corps, juste au même moment, se joignirent sur la place de l’Hôtel de Ville ; et, par toutes les rues voisines, l’armée allemande arrivait, déroulant ses bataillons qui faisaient sonner les pavés sous leur pas dur et rythmé.

В один и тот же момент авангарды трех корпусов соединились на площади Отель-де-Виль; и по всем окрестным улицам прибыла немецкая армия, развернув свои батальоны, от которых булыжники зазвенели под их твердым и ритмичным шагом.

Des commandements criés d’une voix inconnue et gutturale montaient le long des maisons qui semblaient mortes et désertes, tandis que, derrière les volets fermés, des yeux guettaient ces hommes victorieux, maîtres de la cité, des fortunes et des vies de par le « droit de guerre ».

По домам, казавшимся мертвыми и покинутыми, разносились приказы, выкрикиваемые неизвестным гортанным голосом, а из-за закрытых ставней взгляды наблюдали за этими победителями, хозяевами города, состояний и жизней по «праву войны».

Les habitants, dans leurs chambres assombries, avaient l’affolement que donnent les cataclysmes, les grands bouleversements meurtriers de la terre, contre lesquels toute sagesse et toute force sont inutiles.

Жители, затаившись в своих темных комнатах, испытывали панику, свойственную катаклизмам, великим смертоносным землетрясениям, против которых бесполезны вся мудрость и вся сила.

Car la même sensation reparaît chaque fois que l’ordre établi des choses est renversé, que la sécurité n’existe plus, que tout ce que protégeaient les lois des hommes ou celles de la nature se trouve à la merci d’une brutalité inconsciente et féroce.

Потому что это чувство возникает всякий раз, когда нарушается установленный порядок вещей, когда исчезает безопасность, когда всё, защищённое законами людей или природы, оказывается во власти бессознательной и свирепой жестокости.

Le tremblement de terre écrasant sous les maisons croulantes un peuple entier ; le fleuve débordé qui roule les paysans noyés avec les cadavres des bœufs et les poutres arrachées aux toits, ou l’armée glorieuse massacrant ceux qui se défendent, emmenant les autres prisonniers, pillant au nom du Sabre et remerciant un Dieu au son du canon, sont autant de fléaux effrayants qui déconcertent toute croyance à la justice éternelle, toute la confiance qu’on nous enseigne en la protection du ciel et la raison de l’homme.

Землетрясение, погребенное под обломками домов, вышедшая из берегов река, уносящая утонувших крестьян с трупами волов и сорванными с крыш балками, или славная армия, истребляющая тех, кто защищается, берущая других в плен, грабящая во имя Меча и благодарящая Бога под звуки пушек, — все это ужасающие бедствия, которые попирают всякую веру в вечную справедливость, всю уверенность, которой нас учат в защите небес и разуме человека.

Mais à chaque porte des petits détachements frappaient, puis disparaissaient dans les maisons. C’était l’occupation après l’invasion. Le devoir commençait pour les vaincus de se montrer gracieux envers les vainqueurs.

Но у каждой двери стучали небольшие отряды, а затем исчезали в домах. Такова была оккупация после вторжения. На побежденных возложили обязанность проявлять благородство по отношению к победителям.

Au bout de quelque temps, une fois la première terreur disparue, un calme nouveau s’établit. Dans beaucoup de familles l’officier prussien mangeait à table.

Спустя некоторое время, когда первоначальный ужас утих, воцарилось спокойствие. Во многих семьях прусский офицер стал обедать за столом.

Il était parfois bien élevé, et, par politesse, plaignait la France, disait sa répugnance en prenant part à cette guerre. On lui était reconnaissant de ce sentiment ; puis on pouvait, un jour ou l’autre, avoir besoin de sa protection.

Иногда он был вежлив, и из учтивости жалел Францию, выражая свое отвращение к участию в этой войне. Люди были благодарны за это чувство; кроме того, им, возможно, когда-нибудь понадобится его защита.

En le ménageant on obtiendrait peut-être quelques hommes de moins à nourrir. Et pourquoi blesser quelqu’un dont on dépendait tout à fait ? Agir ainsi serait moins de la bravoure que de la témérité.

Избавив его от страданий, мы можем в итоге остаться с меньшим количеством людей, которых нужно кормить. И зачем причинять боль тому, от кого мы полностью зависим? Поступать таким образом было бы не столько храбростью, сколько безрассудством.

— Et la témérité n’est plus un défaut des bourgeois de Rouen, comme au temps des défenses héroïques où s’illustra leur cité.

— И безрассудство больше не является виной руанской буржуазии, как во времена героической обороны, в которой отличился их город.

— On se disait enfin, raison suprême tirée de l’urbanité française, qu’il demeurait bien permis d’être poli dans son intérieur pourvu qu’on ne se montrât pas familier en public, avec le soldat étranger.

— Наконец, мы сказали себе, что главная причина заключалась в том, что французская учтивость диктовала, что вполне допустимо быть вежливым дома, при условии, что на публике не проявляешь фамильярности с иностранным солдатом.

Au dehors on ne se connaissait plus, mais dans la maison on causait volontiers, et l’Allemand demeurait plus longtemps, chaque soir, à se chauffer au foyer commun.

На улице мы уже не знали друг друга, но внутри дома охотно болтали, и немец с каждым вечером задерживался подольше, греясь у общего камина.

La ville même reprenait peu à peu de son aspect ordinaire. Les Français ne sortaient guère encore, mais les soldats prussiens grouillaient dans les rues.

Сам город постепенно возвращался к своему обычному облику. Французы по-прежнему почти не выходили на улицу, но прусские солдаты были заполонены улицами.

Du reste, les officiers de hussards bleus, qui traînaient avec arrogance leurs grands outils de mort sur le pavé, ne semblaient pas avoir pour les simples citoyens énormément plus de mépris que les officiers de chasseurs, qui, l’année d’avant, buvaient aux mêmes cafés.

Более того, офицеры синих гусаров, высокомерно тащившие свои огромные орудия смерти по булыжникам, похоже, не испытывали к простым гражданам большего презрения, чем офицеры егерей, которые годом ранее пили в тех же самых кафе.

Il y avait cependant quelque chose dans l’air, quelque chose de subtil et d’inconnu, une atmosphère étrangère intolérable, comme une odeur répandue, l’odeur de l’invasion.

Однако в воздухе витало что-то, что-то едва уловимое и неведомое, невыносимая чуждая атмосфера, словно вездесущий запах, запах вторжения.

Elle emplissait les demeures et les places publiques, changeait le goût des aliments, donnait l’impression d’être en voyage, très loin, chez des tribus barbares et dangereuses.

Оно наполняло дома и общественные площади, меняло вкус еды и создавало ощущение путешествия в очень далекое место, среди варварских и опасных племен.

Les vainqueurs exigeaient de l’argent, beaucoup d’argent. Les habitants payaient toujours ; ils étaient riches d’ailleurs.

Победители требовали денег, больших денег. Жители всегда платили; к тому же они были богаты.

Mais plus un négociant normand devient opulent et plus il souffre de tout sacrifice, de toute parcelle de sa fortune qu’il voit passer aux mains d’un autre.

Но чем богаче становится нормандский купец, тем больше он страдает от любых жертв, от любой части своего состояния, которая, по его мнению, переходит в руки другого человека.

Cependant, à deux ou trois lieues sous la ville, en suivant le cours de la rivière, vers Croisset, Dieppedalle ou Biessart, les mariniers et les pêcheurs ramenaient souvent du fond de l’eau quelque cadavre d’Allemand gonflé dans son uniforme, tué d’un coup de couteau ou de savate, la tête écrasée par une pierre, ou jeté à l’eau d’une poussée du haut d’un pont.

Однако, в двух-трех лигах ниже города, следуя вдоль реки в сторону Круассе, Дьеппедалля или Биссара, лодочники и рыбаки часто вытаскивали со дна раздутые немецкие трупы в униформе, убитые ударом ножа или сапога, с раздавленной камнем головой или сброшенные в воду с вершины моста.

Les vases du fleuve ensevelissaient ces vengeances obscures, sauvages et légitimes, héroïsmes inconnus, attaques muettes, plus périlleuses que les batailles au grand jour et sans le retentissement de la gloire.

На речных отмелях эти малоизвестные, жестокие и законные акты мести, неизвестные героические поступки, молчаливые нападения, более опасные, чем сражения средь бела дня и лишенные той ослепительной славы.

Car la haine de l’Étranger arme toujours quelques Intrépides prêts à mourir pour une Idée.

Потому что ненависть к иностранцам всегда дает волю некоторым отважным людям, готовым умереть за идею.

Enfin, comme les envahisseurs, bien qu’assujétissant la ville à leur inflexible discipline, n’avaient accompli aucune des horreurs que la renommée leur faisait commettre tout le long de leur marche triomphale, on s’enhardit, et le besoin du négoce travailla de nouveau le cœur des commerçants du pays.

Наконец, поскольку захватчики, хотя и подчинили город своей непреклонной дисциплине, не совершили ни одного из ужасов, которые им внушила слава на протяжении всего триумфального шествия, люди стали смелее, и потребность в торговле вновь пробудила сердца купцов страны.

Quelques-uns avaient de gros intérêts engagés au Havre que l’armée française occupait, et ils voulurent tenter de gagner ce port en allant par terre à Dieppe où ils s’embarqueraient.

Некоторые из них имели значительные интересы в Гавре, оккупированном французской армией, и хотели попытаться добраться до этого порта по суше до Дьеппа, где они собирались сесть на корабль.

On employa l’influence des officiers allemands dont on avait fait la connaissance, et une autorisation de départ fut obtenue du général en chef.

Они воспользовались влиянием немецких офицеров, с которыми познакомились, и получили разрешение на отъезд от главнокомандующего.

Donc, une grande diligence à quatre chevaux ayant été retenue pour ce voyage, et dix personnes s’étant fait inscrire chez le voiturier, on résolut de partir un mardi matin, avant le jour, pour éviter tout rassemblement.

Итак, поскольку для этой поездки был зарезервирован большой четырехконный дилижанс, и десять человек зарегистрировались у кучера, было решено отправиться во вторник утром, до рассвета, чтобы избежать скопления людей.

Depuis quelque temps déjà la gelée avait durci la terre, et le lundi, vers trois heures, de gros nuages noirs venant du Nord apportèrent la neige qui tomba sans interruption pendant toute la soirée et toute la nuit.

Уже некоторое время мороз затвердел в земле, и в понедельник, около трех часов, большие черные тучи, надвигающиеся с севера, принесли снег, который шел непрерывно весь вечер и всю ночь.

À quatre heures et demie du matin les voyageurs se réunirent dans la cour de l’Hôtel de Normandie, où l’on devait monter en voiture.

В четыре тридцать утра путешественники собрались во дворе отеля «Нормандия», где должны были сесть в карету.

Ils étaient encore pleins de sommeil, et grelottaient de froid sous leurs couvertures. On se voyait mal dans l’obscurité ; et l’entassement des lourds vêtements d’hiver faisait ressembler tous ces corps à des curés obèses avec leurs longues soutanes.

Они все еще были сонными и дрожали от холода под одеялами. В темноте было трудно что-либо разглядеть; а груда тяжелой зимней одежды делала все эти тела похожими на тучных священников в длинных рясах.

Mais deux hommes se reconnurent, un troisième les aborda, ils causèrent : — « J’emmène ma femme, » — dit l’un. — « J’en fais autant. » — « Et moi aussi.

Но двое мужчин узнали друг друга, к ним подошел третий, они заговорили: — «Я приведу свою жену», — сказал один. — «Я тоже». — «Я тоже».

» — Le premier ajouta : — « Nous ne reviendrons pas à Rouen, et si les Prussiens approchent du Havre nous gagnerons l’Angleterre. » — Tous avaient les mêmes projets, étant de complexion semblable.

— Первый добавил: — «Мы не вернемся в Руан, а если пруссаки приблизятся к Гавру, мы уйдем в Англию». — У всех были одинаковые планы, поскольку они были схожего темперамента.

Cependant on n’attelait pas la voiture. Une petite lanterne que portait un valet d’écurie sortait de temps à autre d’une porte obscure pour disparaître immédiatement dans une autre.

Однако карета не была запряжёна. Небольшой фонарь, который нес конюх, время от времени появлялся из тёмного дверного проёма, но тут же исчезал в другом.

Des pieds de chevaux frappaient la terre, amortis par le fumier des litières ; et une voix d’homme parlant aux bêtes et jurant s’entendait au fond du bâtiment.

Стук копыт лошадей по земле был приглушен навозом из подстилки; из-за стен здания доносился мужской голос, обращавшийся к животным и ругавшийся.

Un léger murmure de grelots annonça qu’on maniait les harnais ; ce murmure devint bientôt un frémissement clair et continu, rythmé par le mouvement de l’animal, s’arrêtant parfois, puis reprenant dans une brusque secousse qu’accompagnait le bruit mat d’un sabot ferré battant le sol.

Легкий звон колокольчиков возвестил о начале работы над упряжью; этот звон вскоре перерос в отчетливый и непрерывный шорох, ритмичный движению животного, иногда прерывающийся, а затем возобновляющийся внезапным рывком, сопровождаемым глухим звуком железного копыта, ударяющего о землю.

La porte subitement se ferma. Tout bruit cessa. Les bourgeois gelés s’étaient tus ; ils demeuraient immobiles et roidis.

Дверь внезапно захлопнулась. Весь шум прекратился. Застывшие буржуа замолчали; они оставались неподвижными и окоченевшими.

Un rideau de flocons blancs ininterrompu miroitait sans cesse en descendant vers la terre ; il effaçait les formes, poudrait les choses d’une mousse de glace ; et l’on n’entendait plus dans le grand silence de la ville calme et ensevelie sous l’hiver que ce froissement vague innommable et flottant de la neige qui tombe, plutôt sensation que bruit, entremêlement d’atomes légers qui semblaient emplir l’espace, couvrir le monde.

Непрерывная завеса белых хлопьев бесконечно мерцала, спускаясь к земле; она стирала очертания, покрывала все ледяной пеной; и в великой тишине спокойного города, погребенного под зимним покрывалом, нельзя было услышать ничего, кроме этого смутного, безымянного, парящего шелеста падающего снега, больше ощущения, чем звука, смешения атомов света, которые, казалось, заполняли пространство, покрывали мир.

L’homme reparut, avec sa lanterne, tirant au bout d’une corde un cheval triste qui ne venait pas volontiers.

Мужчина снова появился с фонарем, ведя на веревке печальную лошадь, которая не хотела подчиняться.

Il le plaça contre le timon, attacha les traits, tourna longtemps autour pour assurer les harnais, car il ne pouvait se servir que d’une main, l’autre portant sa lumière.

Он приложил его к валу, прикрепил тросы и долго обходил его, чтобы закрепить ремни, потому что мог использовать только одну руку, а другой держал фонарь.

Comme il allait chercher la seconde bête, il remarqua tous ces voyageurs immobiles, déjà blancs de neige, et leur dit : — « Pourquoi ne montez-vous pas dans la voiture, vous serez à l’abri, au moins. »

Пойдя за вторым животным, он заметил всех этих неподвижных путников, уже покрытых снегом, и сказал им: — «Почему бы вам не сесть в машину? По крайней мере, вы будете под защитой».

Ils n’y avaient pas songé, sans doute, et ils se précipitèrent.

Вероятно, они об этом не подумали и бросились внутрь.

Les trois hommes installèrent leurs femmes dans le fond, montèrent ensuite ; puis les autres formes indécises et voilées prirent à leur tour les dernières places sans échanger une parole.

Трое мужчин отвели своих жен в заднюю часть помещения, затем поднялись наверх; после этого остальные нерешительные и закутанные в вуали заняли свои последние места, не обменявшись ни словом.

Le plancher était couvert de paille où les pieds s’enfoncèrent.

Пол был покрыт соломой, в которую проваливались ноги.

Les dames du fond, ayant apporté des petites chaufferettes en cuivre avec un charbon chimique, allumèrent ces appareils, et, pendant quelque temps, à voix basse, elles en énumérèrent les avantages, se répétant des choses qu’elles savaient déjà depuis longtemps.

Дамы в задней части зала, принеся небольшие медные обогреватели с химическим углем, зажгли эти устройства и некоторое время тихим голосом перечисляли их преимущества, повторяя то, что им было известно давно.

Enfin, la diligence étant attelée avec six chevaux au lieu de quatre à cause du tirage plus pénible, une voix du dehors demanda : — « Tout le monde est-il monté ? » — Une voix du dedans répondit : — « Oui. » — On partit.

Наконец, поскольку дилижанс тянули шесть лошадей вместо четырех из-за большей сложности управления, снаружи раздался голос: — «Все сели?» — Изнутри раздался голос: — «Да». — Они уехали.

La voiture avançait lentement, lentement, à tout petits pas.

Машина двигалась медленно, очень медленно, крошечными шагами.

Les roues s’enfonçaient dans la neige ; le coffre entier geignait avec des craquements sourds ; les bêtes glissaient, soufflaient, fumaient ; et le fouet gigantesque du cocher claquait sans repos, voltigeait de tous les côtés, se nouant et se déroulant comme un serpent mince, et cinglant brusquement quelque croupe rebondie qui se tendait alors sous un effort plus violent.

Колеса провалились в снег; весь багажник издавал глухие скрипы; животные скользили, пыхтели и дымились; а гигантский кнут кучера без остановки трещал, трепетал, завязываясь и разматываясь, словно тонкая змея, и внезапно хлестал какой-то пухлый зад, который затем напрягался от еще большего усилия.

Mais le jour imperceptiblement grandissait. Ces flocons légers qu’un voyageur, Rouennais pur sang, avait comparés à une pluie de coton, ne tombaient plus.

Но день незаметно становился всё длиннее. Те лёгкие снежинки, которые один путешественник, настоящий руанец, сравнил с хлопковым дождём, больше не падали.

Une lueur sale filtrait à travers de gros nuages obscurs et lourds qui rendaient plus éclatante la blancheur de la campagne où apparaissaient tantôt une ligne de grands arbres vêtus de givre, tantôt une chaumière avec un capuchon de neige.

Сквозь большие, темные, тяжелые облака пробивался грязный свет, отчего белизна сельской местности становилась еще более поразительной; порой виднелась вереница высоких деревьев, покрытых инеем, а порой — хижина, покрытая снегом.

Dans la voiture, on se regardait curieusement, à la triste clarté de cette aurore.

В машине мы с любопытством посмотрели друг на друга в печальном свете рассвета.

Tout au fond, aux meilleures places, sommeillaient, en face l’un de l’autre, M. et Mme Loiseau, des marchands de vins en gros de la rue Grand-Pont.

В самом конце зала, на лучших местах, напротив друг друга дремали господин и госпожа Луазо, оптовые торговцы вином с улицы Гранд-Пон.

Ancien commis d’un patron ruiné dans les affaires Loiseau avait acheté le fonds et fait fortune.

Бывший клерк босса, обанкротившегося в бизнесе Луазо, он выкупил предприятие и сколотил состояние.

Il vendait à très bon marché de très mauvais vin aux petits débitants des campagnes, et passait parmi ses connaissances et ses amis pour un fripon madré, un vrai Normand plein de ruses et de jovialité.

Он продавал очень плохое вино очень дешево мелким сельским торговцам, и его знакомые и друзья считали его хитрым мошенником, настоящим нормандцем, полным хитрости и веселья.

Sa réputation de filou était si bien établie, qu’un soir, à la préfecture, M.

Его репутация мошенника была настолько прочно укоренена, что однажды вечером в префектуре г-н...

Tournel, auteur de fables et de chansons, esprit mordant et fin, une gloire locale, ayant proposé aux dames qu’il voyait un peu somnolentes de faire une partie de « Loiseau vole », le mot lui-même vola à travers les salons du préfet, puis, gagnant ceux de la ville, avait fait rire pendant un mois toutes les mâchoires de la province.

Турнель, автор басен и песен, остроумный и находчивый человек, местная знаменитость, предложил дамам, которые выглядели немного сонными, сыграть в "волчью луну", и это слово быстро распространилось по салонам префекта, а затем, набирая популярность в городских, заставило смеяться всю провинцию целый месяц.

Loiseau était en outre célèbre par ses farces de toute nature, ses plaisanteries bonnes ou mauvaises ; et personne ne pouvait parler de lui sans ajouter immédiatement : — « Il est impayable, ce Loiseau. »

Луазо также славился своими всевозможными розыгрышами, как хорошими, так и плохими шутками; и никто не мог говорить о нем, не добавив сразу: — «Этот Луазо бесценен».

De taille exiguë, il présentait un ventre en ballon surmonté d’une face rougeaude entre deux favoris grisonnants.

Он был невысокого роста, с огромным животом, похожим на воздушный шар, и румяным лицом между двумя седеющими бакенбардами.

Sa femme, grande, forte, résolue, avec la voix haute et la décision rapide, était l’ordre et l’arithmétique de la maison de commerce qu’il animait par son activité joyeuse.

Его жена, высокая, сильная, решительная, с громким голосом и быстрой реакцией, была организационным и управленческим фактором торгового дома, который он оживлял своей жизнерадостной активностью.

À côté d’eux se tenait, plus digne, appartenant à une caste supérieure, M. Carré-Lamadon, homme considérable, posé dans les cotons, propriétaire de trois filatures, officier de la Légion d’honneur, et membre du Conseil général.

Рядом с ними стоял более представительный, принадлежащий к высшей касте, господин Карре-Ламадон, внушительный мужчина, одетый в хлопчатобумажную одежду, владелец трех прядильных фабрик, офицер ордена Почетного легиона и член Генерального совета.

Il était resté tout le temps de l’Empire chef de l’opposition bienveillante, uniquement pour se faire payer plus cher son ralliement à la cause qu’il combattait avec des armes courtoises, selon sa propre expression.

По его собственным словам, он оставался лидером доброжелательной оппозиции на протяжении всей империи исключительно для того, чтобы получать больше денег за поддержку дела, за которое боролся с помощью вежливого оружия.

Mme Carré-Lamadon, beaucoup plus jeune que son mari, demeurait la consolation des officiers de bonne famille envoyés à Rouen en garnison.

Госпожа Карре-Ламадон, значительно моложе своего мужа, оставалась утешением для офицеров из благополучных семей, направленных в Руан для гарнизонной службы.

Elle faisait vis-à-vis à son époux, toute petite, toute mignonne, toute jolie, pelotonnée dans ses fourrures, et regardait d’un œil navré l’intérieur lamentable de la voiture.

Она стояла напротив мужа, миниатюрная, милая, симпатичная, закутанная в меха, и печальным взглядом смотрела на жалкий интерьер машины.

Ses voisins, le comte et la comtesse Hubert de Bréville, portaient un des noms les plus anciens et les plus nobles de Normandie.

Его соседи, граф и графиня Юбер де Бревиль, носили одно из старейших и самых знатных имен в Нормандии.

Le comte, vieux gentilhomme de grande tournure, s’efforçait d’accentuer, par les artifices de sa toilette, sa ressemblance naturelle avec le roy Henri IV qui, suivant une légende glorieuse pour la famille, avait rendu grosse une dame de Bréville dont le mari, pour ce fait, était devenu comte et gouverneur de province.

Граф, старый джентльмен высокого роста, старался подчеркнуть, с помощью искусного стиля одежды, свое естественное сходство с королем Генрихом IV, который, согласно легенде, прославившейся в его семье, оплодотворил даму из Бревиля, чей муж по этой причине стал графом и губернатором провинции.