Le Père Goriot

Madame Vauquer, née de Conflans, est une vieille femme qui, depuis quarante ans, tient à Paris une pension bourgeoise établie rue Neuve-Sainte-Geneviève, entre le quartier latin et le faubourg Saint-Marcel.

Мадам Вокер, урожденная де Конфлан, — пожилая женщина, которая на протяжении сорока лет содержала в Париже буржуазный пансион на улице Нев-Сент-Женевьев, между Латинским кварталом и фобур-сен-марсель.

Cette pension, connue sous le nom de la maison Vauquer, admet également des hommes et des femmes, des jeunes gens et des vieillards, sans que jamais la médisance ait attaqué les mœurs de ce respectable établissement.

В этом пансионе, известном как «Дом Вокера», принимают как мужчин, так и женщин, молодых и пожилых людей, и никогда не допускается клевета, посягающая на моральные устои этого респектабельного заведения.

Mais aussi, depuis trente ans, ne s’y était-il jamais vu de jeune personne, et, pour qu’un jeune homme y demeure, sa famille doit-elle lui faire une bien maigre pension.

Но также и то, что на протяжении тридцати лет там ни разу не видели молодого человека, а чтобы молодой человек остался там, его семья должна выплачивать ему очень скудную пенсию.

Néanmoins, en 1819, époque à laquelle ce drame commence, il s’y trouvait une pauvre jeune fille.

Однако в 1819 году, когда начинается эта драма, там находилась бедная молодая девушка.

En quelque discrédit que soit tombé le mot drame par la manière abusive et tortionnaire dont il a été prodigué dans ces temps de douloureuse littérature, il est nécessaire de l’employer ici : non que cette histoire soit dramatique dans le sens vrai du mot ; mais, l’œuvre accomplie, peut-être aura-t-on versé quelques larmes intra muros et extra.

Как бы ни было запятнано значение слова «драма» из-за его оскорбительного и мучительного использования в наше время болезненной литературы, здесь его необходимо применить: не потому, что эта история драматична в истинном смысле этого слова; но, учитывая проделанную работу, возможно, прольются слезы как внутри, так и снаружи стен.

Sera-t-elle comprise au delà de Paris ? Le doute est permis.

Поймут ли это за пределами Парижа? Это еще предстоит выяснить.

Les particularités de cette Scène pleine d’observations et de couleur locale ne peuvent être appréciées qu’entre les buttes Montmartre et les hauteurs de Montrouge, dans cette illustre vallée de plâtras incessamment près de tomber et de ruisseaux noirs de boue ; vallée remplie de souffrances réelles, de joies souvent fausses, et si terriblement agitée, qu’il faut je ne sais quoi d’exorbitant pour y produire une sensation de quelque durée.

Особенности этой сцены, полной наблюдений и местного колорита, можно оценить только между холмами Монмартра и высотами Монружа, в той знаменитой долине, где штукатурка постоянно вот-вот обвалится, а ручьи почернеют от грязи; долине, наполненной реальными страданиями, часто ложными радостями и настолько ужасно взволнованной, что для того, чтобы вызвать там хоть какие-то продолжительные ощущения, требуется нечто чрезмерное.

Cependant il s’y rencontre çà et là des douleurs que l’agglomération des vices et des vertus rend grandes et solennelles : à leur aspect, les égoïsmes, les intérêts s’arrêtent et s’apitoient ; mais l’impression qu’ils en reçoivent est comme un fruit savoureux promptement dévoré.

Однако кое-где встречаются печали, которые из-за скопления пороков и добродетелей становятся великими и торжественными: при их виде эгоизм и корысть останавливаются и испытывают жалость; но впечатление от этого подобно вкусному фрукту, который быстро съедается.

Le char de la civilisation, semblable à celui de l’idole de Jaggernat, à peine retardé par un cœur moins facile à broyer que les autres et qui enraie sa roue, l’a brisé bientôt et continue sa marche glorieuse.

Колесница цивилизации, подобно колеснице идола Джаггерната, едва сдерживаемая сердцем, которое легче сломить, чем другие, и которое заклинивает ее колесо, вскоре сломала ее и продолжает свое славное шествие.

Ainsi ferez-vous, vous qui tenez ce livre d’une main blanche, vous qui vous enfoncez dans un moelleux fauteuil en vous disant : « Peut-être ceci va-t-il m’amuser.

Так поступите и вы, те, кто держит эту книгу в белой руке, те, кто погружается в мягкое кресло, говоря себе: «Возможно, это меня позабавит».

» Après avoir lu les secrètes infortunes du père Goriot, vous dînerez avec appétit en mettant votre insensibilité sur le compte de l’auteur, en le taxant d’exagération, en l’accusant de poésie. Ah !

«Прочитав о тайных несчастьях отца Горио, вы будете пировать с аппетитом, приписывая свою нечувствительность автору, обвиняя его в преувеличении, в поэтичности. Ах!»

sachez-le : ce drame n’est ni une fiction ni un roman. All is true, il est si véritable, que chacun peut en reconnaître les éléments chez soi, dans son cœur peut-être.

Знайте: эта трагедия — не вымысел и не роман. Всё это правда, настолько реальная, что каждый может узнать её элементы в себе, возможно, даже в собственном сердце.

La maison où s’exploite la pension bourgeoise appartient à madame Vauquer.

Дом, в котором находится буржуазный пансион, принадлежит мадам Вокер.

Elle est située dans le bas de la rue Neuve-Sainte-Geneviève, à l’endroit où le terrain s’abaisse vers la rue de l’Arbalète par une pente si brusque et si rude que les chevaux la montent ou la descendent rarement.

Оно расположено в нижней части улицы Нёв-Сент-Женевьев, в том месте, где местность резко спускается к улице Арбалет, образуя настолько крутой и изрезанный склон, что лошади редко поднимаются или спускаются по нему.

Cette circonstance est favorable au silence qui règne dans ces rues serrées entre le dôme du Val-de-Grâce et le dôme du Panthéon, deux monuments qui changent les conditions de l’atmosphère en y jetant des tons jaunes, en y assombrissant tout par les teintes sévères que projettent leurs coupoles.

Это обстоятельство способствует тишине, царящей на этих улицах, зажатых между куполом Валь-де-Грасе и куполом Пантеона, двумя памятниками, которые меняют атмосферу, окрашивая все в желтоватые тона, затемняя все суровыми оттенками, исходящими от их куполов.

Là, les pavés sont secs, les ruisseaux n’ont ni boue ni eau, l’herbe croît le long des murs.

Там брусчатка сухая, в ручьях нет ни грязи, ни воды, а вдоль стен растет трава.

L’homme le plus insouciant s’y attriste comme tous les passants, le bruit d’une voiture y devient un événement, les maisons y sont mornes, les murailles y sentent la prison.

Даже самый беззаботный человек, как и все прохожие, испытывает там печаль: звук проезжающей машины становится событием, дома выглядят мрачными, а стены пахнут тюрьмой.

Un Parisien égaré ne verrait là que des pensions bourgeoises ou des institutions, de la misère ou de l’ennui, de la vieillesse qui meurt, de la joyeuse jeunesse contrainte à travailler.

Заблудившийся парижанин увидел бы там лишь буржуазные пенсии или учреждения, нищету или скуку, умирающую старость, радостную молодость, вынужденную трудиться.

Nul quartier de Paris n’est plus horrible, ni, disons-le, plus inconnu.

В Париже нет более ужасного района, и, будем честны, более неизвестного.

La rue Neuve-Sainte-Geneviève surtout est comme un cadre de bronze, le seul qui convienne à ce récit, auquel on ne saurait trop préparer l’intelligence par des couleurs brunes, par des idées graves ; ainsi que, de marche en marche, le jour diminue et le chant du conducteur se creuse, alors que le voyageur descend aux Catacombes.

Улица Нёв-Сент-Женевьев особенно напоминает бронзовую раму, единственную, которая подходит к этой истории, к которой невозможно слишком подготовить разум коричневыми красками, серьезными идеями; точно так же, как шаг за шагом день сменяется закатом, а песня дирижера становится все глубже, по мере того как путешественник спускается в катакомбы.

Comparaison vraie ! Qui décidera de ce qui est plus horrible à voir, ou des cœurs desséchés, ou des crânes vides ?

Настоящее сравнение! Кто решит, что ужаснее видеть: иссохшие сердца или пустые черепа?

La façade de la pension donne sur un jardinet, en sorte que la maison tombe à angle droit sur la rue Neuve-Sainte-Geneviève, où vous la voyez coupée dans sa profondeur.

Фасад пансиона выходит на небольшой сад, так что дом перпендикулярно улице Нёв-Сент-Женевьев, где его можно увидеть врезанным вглубь.

Le long de cette façade, entre la maison et le jardinet, règne un cailloutis en cuvette, large d’une toise, devant lequel est une allée sablée, bordée de géraniums, de lauriers-roses et de grenadiers plantés dans de grands vases en faïence bleue et blanche.

Вдоль этого фасада, между домом и небольшим садом, расположена чашеобразная гравийная площадка шириной в сажень, перед которой проходит песчаная дорожка, окаймленная геранью, олеандрами и гранатовыми деревьями, посаженными в большие сине-белые глиняные вазы.

On entre dans cette allée par une porte bâtarde surmontée d’un écriteau sur lequel on lit : MAISON VAUQUER et en dessous : Pension bourgeoise des deux sexes et autres.

Мы попадаем в этот переулок через двустворчатую дверь, увенчанную вывеской, на которой написано: MAISON VAUQUER, а ниже: Pension bourgeoise des deux sexes et autres.

Pendant le jour, une porte à claire-voie, armée d’une sonnette criarde, laisse apercevoir au bout du petit pavé, sur le mur opposé à la rue, une arcade peinte en marbre vert par un artiste du quartier.

Днём решётчатая дверь, снабжённая пронзительным колокольчиком, в конце небольшой булыжной мостовой, на стене напротив улицы, открывает вид на арку, расписанную зелёным мрамором местным художником.

Sous le renforcement que simule cette peinture s’élève une statue représentant l’Amour. À voir le vernis écaillé qui le couvre, les amateurs de symboles y découvriraient peut-être un mythe de l’amour parisien qu’on guérit à quelques pas de là.

Под имитацией укрепления этой картины возвышается статуя, символизирующая Любовь. Судя по облупившемуся лаку, покрывающему её, те, кто ценит символизм, могут обнаружить здесь миф о парижской любви, развеянный всего в нескольких шагах.

Sous le socle, cette inscription à demi effacée rappelle le temps auquel remonte cet ornement par l’enthousiasme dont il témoigne pour Voltaire, rentré dans Paris en 1777 :

Под основанием находится полустертая надпись, напоминающая о времени, к которому относится это украшение, выражающая восхищение Вольтером, вернувшимся в Париж в 1777 году:

Qui que tu sois, voici ton maître : Il l’est, le fut, ou le doit être.

Кем бы ты ни был, вот твой господин: Он есть, был или будет.

À la nuit tombante, la porte à claire-voie est remplacée par une porte pleine.

С наступлением ночи ажурная дверь сменяется массивной.

Le jardinet, aussi large que la façade est longue, se trouve encaissé par le mur de la rue et par le mur mitoyen de la maison voisine, le long de laquelle pend un manteau de lierre qui la cache entièrement et attire les yeux des passants par un effet pittoresque dans Paris.

Небольшой сад, шириной с фасад, огорожен уличной стеной и общей стеной соседнего дома, вдоль которой свисает увитый плющом покров, полностью скрывающий его и привлекающий взгляды прохожих живописным парижским пейзажем.

Chacun de ces murs est tapissé d’espalier et de vigne dont les fructifications grêles et poudreuses sont l’objet des craintes annuelles de madame Vauquer et de ses conversations avec les pensionnaires.

Каждая из этих стен покрыта шпалерами и виноградными лозами, тонкие и пушистые плоды которых ежегодно вызывают опасения мадам Вокер и становятся предметом ее бесед с постояльцами.

Le long de chaque muraille règne une étroite allée qui mène à un couvert de tilleuls, mot que madame Vauquer, quoique née de Conflans, prononce obstinément tieuilles, malgré les observations grammaticales de ses hôtes.

Вдоль каждой стены тянется узкая тропинка, ведущая к кронам лип, слово, которое мадам Вокер, хотя и родилась в Конфлане, упорно произносит как «тьёй», несмотря на грамматические замечания своих гостей.

Entre les deux allées latérales est un carré d’artichauts flanqué d’arbres fruitiers en quenouille, et bordé d’oseille, de laitue ou de persil. Sous le couvert de tilleuls est plantée une table ronde peinte en vert, et entourée de sièges.

Между двумя боковыми дорожками расположена площадка из артишоков, по бокам которой растут плодовые деревья, сформированные в виде веретена, а по краю — щавель, салат или петрушка. Под кронами лип стоит круглый стол, выкрашенный в зеленый цвет, окруженный скамейками.

Là, durant les jours caniculaires, les convives assez riches pour se permettre de prendre du café viennent le savourer par une chaleur capable de faire éclore des œufs.

Там, в знойные дни, гости, достаточно состоятельные, чтобы позволить себе кофе, приходят насладиться им в такую ​​жару, что в ней могут вылупиться яйца.

La façade, élevée de trois étages et surmontée de mansardes, est bâtie en moellons et badigeonnée avec cette couleur jaune qui donne un caractère ignoble à presque toutes les maisons de Paris.

Фасад, высотой в три этажа и увенчанный мансардными крышами, построен из бутового камня и побелен той желтой краской, которая придает неблагородный вид почти всем домам в Париже.

Les cinq croisées percées à chaque étage ont de petits carreaux et sont garnies de jalousies dont aucune n’est relevée de la même manière, en sorte que toutes leurs lignes jurent entre elles.

Пять окон, прорезанных в проемах на каждом этаже, имеют небольшие стекла и оснащены жалюзи, причем ни одно из них не поднимается одинаково, так что все их линии контрастируют друг с другом.

La profondeur de cette maison comporte deux croisées qui, au rez-de-chaussée, ont pour ornement des barreaux en fer grillagés.

В глубину этого дома входят два окна, которые на первом этаже украшены проволочными решетками.

Derrière le bâtiment est une cour large d’environ vingt pieds, où vivent en bonne intelligence des cochons, des poules, des lapins, et au fond de laquelle s’élève un hangar à serrer le bois.

За зданием находится двор шириной около двадцати футов, где в согласии живут свиньи, куры и кролики, а в задней части двора стоит дровяной сарай.

Entre ce hangar et la fenêtre de la cuisine se suspend le garde-manger au-dessous duquel tombent les eaux grasses de l’évier.

Между этим сараем и кухонным окном висит кладовая, из которой стекает жирная вода из раковины.

Cette cour a sur la rue Neuve-Sainte-Geneviève une porte étroite par où la cuisinière chasse les ordures de la maison en nettoyant cette sentine à grand renfort d’eau, sous peine de pestilence.

В этом дворике есть узкая дверь на улице Нёв-Сент-Женевьев, через которую повар выгоняет мусор из дома, очищая эту выгребную яму большим количеством воды, под страхом наложения чумы.

Naturellement destiné à l’exploitation de la pension bourgeoise, le rez-de-chaussée se compose d’une première pièce éclairée par les deux croisées de la rue, et où l’on entre par une porte-fenêtre.

Первоначально предназначенный для размещения буржуазного пансиона, первый этаж состоит из второй комнаты, освещенной двумя окнами, выходящими на улицу, в которую можно попасть через французское окно.

Ce salon communique à une salle à manger qui est séparée de la cuisine par la cage d’un escalier dont les marches sont en bois et en carreaux mis en couleur et frottés.

Эта гостиная соединена со столовой, которая отделена от кухни лестницей с деревянными ступенями и цветной, потертой плиткой.

Rien n’est plus triste à voir que ce salon meublé de fauteuils et de chaises en étoffe de crin à raies alternativement mates et luisantes.

Нет ничего печальнее, чем эта гостиная, обставленная креслами и стульями, обитыми тканью из конского волоса с чередующимися матовыми и блестящими полосами.

Au milieu se trouve une table ronde à dessus de marbre Sainte-Anne, décorée de ce cabaret en porcelaine blanche ornée de filets d’or effacés à demi que l’on rencontre partout aujourd’hui.

В центре стоит круглый стол со столешницей из мрамора Сент-Анн, украшенный тем самым белым фарфоровым подносом, инкрустированным полустертыми золотыми нитями, который сегодня можно встретить повсюду.

Cette pièce, assez mal planchéiée, est lambrissée à hauteur d’appui. Le surplus des parois est tendu d’un papier verni représentant les principales scènes de Télémaque, et dont les classiques personnages sont coloriés.

Эта комната с довольно плохим напольным покрытием отделана панелями до уровня пояса. Остальная часть стен покрыта лакированными обоями с изображением главных сцен из «Телемаха», причем классические персонажи изображены в цвете.

Le panneau d’entre les croisées grillagées offre aux pensionnaires le tableau du festin donné au fils d’Ulysse par Calypso.

Панель между зарешеченными окнами предлагает жителям картину пира, устроенного Калипсо для сына Одиссея.

Depuis quarante ans, cette peinture excite les plaisanteries des jeunes pensionnaires, qui se croient supérieurs à leur position en se moquant du dîner auquel la misère les condamne.

На протяжении сорока лет эта картина служила предметом насмешек со стороны молодых постояльцев, которые, считая себя выше своего положения, издевались над обедом, на который их обрекает бедность.

La cheminée en pierre, dont le foyer toujours propre atteste qu’il ne s’y fait de feu que dans les grandes occasions, est ornée de deux vases pleins de fleurs artificielles, vieillies et encagées, qui accompagnent une pendule en marbre bleuâtre du plus mauvais goût.

Каменный камин, чей всегда чистый очаг свидетельствует о том, что огонь разжигают только по особым случаям, украшен двумя вазами с искусственными цветами, старыми и в клетках, к которым примыкают часы из голубоватого мрамора, отличающиеся ужасным вкусом.

Cette première pièce exhale une odeur sans nom dans la langue, et qu’il faudrait appeler l’odeur de pension.

Из первой комнаты исходит некий, на мой взгляд, безымянный запах, который следовало бы назвать запахом школы-интерната.

Elle sent le renfermé, le moisi, le rance ; elle donne froid, elle est humide au nez, elle pénètre les vêtements ; elle a le goût d’une salle où l’on a dîné ; elle pue le service, l’office, l’hospice.

Запах затхлый, плесневый, прогорклый; от него холодно, он влажный, проникает в одежду; на вкус как комната, где кто-то ел; пахнет обслуживанием, кладовой, хосписом.

Peut-être pourrait-elle se décrire si l’on inventait un procédé pour évaluer les quantités élémentaires et nauséabondes qu’y jettent les atmosphères catarrhales et sui generis de chaque pensionnaire, jeune ou vieux.

Возможно, это можно было бы описать, если бы был изобретен процесс оценки элементарных и вызывающих отвращение количеств веществ, попадающих в него из-за катаральной и своеобразной атмосферы каждого жителя, молодого или старого.

Eh bien, malgré ces plates horreurs, si vous le compariez à la salle à manger, qui lui est contiguë, vous trouveriez ce salon élégant et parfumé comme doit l’être un boudoir.

Что ж, несмотря на эти обыденные ужасы, если сравнить эту гостиную с соседней столовой, то вы обнаружите, что она элегантна и наполнена ароматами, как и подобает будуару.

Cette salle, entièrement boisée, fut jadis peinte en une couleur indistincte aujourd’hui, qui forme un fond sur lequel la crasse a imprimé ses couches de manière à y dessiner des figures bizarres.

Эта комната, полностью отделанная деревянными панелями, когда-то была выкрашена в невнятный цвет, который сегодня служит фоном, на котором отпечатались слои грязи, образуя причудливые фигуры.

Elle est plaquée de buffets gluants sur lesquels sont des carafes échancrées, ternies, des ronds de moiré métallique, des piles d’assiettes en porcelaine épaisse, à bord bleus, fabriquées à Tournai.

Внутри — липкие боковые панели, на которых вырезаны потускневшие графины, металлические муаровые круги, стопки толстых фарфоровых тарелок с синими ободками, изготовленных в Турне.

Dans un angle est placée une boîte à cases numérotées qui sert à garder les serviettes, ou tachées ou vineuses de chaque pensionnaires.

В одном углу стоит коробка с пронумерованными отделениями, в которой хранятся полотенца каждого постояльца, как испачканные, так и пропитанные вином.

Il s’y rencontre de ces meubles indestructibles, proscrits partout, mais placés là comme le sont les débris de la civilisation aux Incurables.

Там встречаются эти неразрушимые предметы мебели, повсеместно запрещенные, но размещенные там, словно обломки цивилизации, среди неизлечимо больных.

Vous y verriez un baromètre à capucin qui sort quand il pleut, des gravures exécrables qui ôtent l’appétit, toutes encadrées en bois noir verni à filets dorés ; un cartel en écaille incrustée de cuivre ; un poêle vert, des quinquets d’Argand où la poussière se combine avec l’huile, une longue table couverte en toile cirée assez grasse pour qu’un facétieux externe y écrive son nom en se servant de son doigt comme de style, des chaises estropiées, de petits paillassons piteux en sparterie qui se déroule toujours sans se perdre jamais, puis des chaufferettes misérables à trous cassés, à charnières défaites, dont le bois se carbonise.

Вы увидите барометр капуцинов, который выдвигается во время дождя, отвратительные гравюры, от которых пропадает аппетит, все в рамах из черного лакированного дерева с золотыми полосами; часы из черепаховой скорлупы с медной инкрустацией; зеленую печь, масляные лампы Арганда, где пыль смешивается с маслом, длинный стол, покрытый клеенкой, настолько промасленной, что озорной студент мог бы написать на ней свое имя пальцем как стилус, потрепанные стулья, жалкие маленькие соломенные коврики, которые всегда разворачиваются, не теряясь, и жалкие грелки для ног с пробитыми дырами, с расшатанными петлями, дерево которых обугливается.

Pour expliquer combien ce mobilier est vieux, crevassé, pourri, tremblant, rongé, manchot, borgne, invalide, expirant, il faudrait en faire une description qui retarderait trop l’intérêt de cette histoire, et que les gens pressés ne pardonneraient pas.

Чтобы объяснить, насколько старая, потрескавшаяся, гнилая, шаткая, изгрызенная, однорукая, одноглазая, неисправная, умирающая эта мебель, пришлось бы дать такое описание, которое неоправданно затянуло бы интерес к этой истории, и люди, спешащие куда быстрее, не простили бы этого.

Le carreau rouge est plein de vallées produites par le frottement ou par les mises en couleur. Enfin, là règne la misère sans poésie ; une misère économe, concentrée, râpée.

Красная плитка испещрена впадинами, образованными трением или нанесением краски. Наконец, воцаряется нищета, лишенная поэзии; бережливая, концентрированная и изъеденная нищета.

Si elle n’a pas de fange encore, elle a des taches ; si elle n’a ni trous ni haillons, elle va tomber en pourriture.

Если на нем еще нет грязи, значит, на нем есть пятна; если на нем нет ни дыр, ни тряпок, оно сгниет.

Cette pièce est dans tout son lustre au moment où, vers sept heures du matin, le chat de madame Vauquer précède sa maîtresse, saute sur les buffets, y flaire le lait que contiennent plusieurs jattes couvertes d’assiettes, et fait entendre son ronron matinal.

Эта комната наиболее прекрасна в тот момент, когда около семи часов утра кошка мадам Вокер опережает свою хозяйку, запрыгивает на буфеты, обнюхивает молоко в нескольких мисках, накрытых тарелками, и издает свое утреннее мурлыканье.

Bientôt la veuve se montre, attifée de son bonnet de tulle sous lequel pend un tour de faux cheveux mal mis ; elle marche en traînassant ses pantoufles grimacées.

Вскоре появляется вдова, одетая в тюлевую шапочку, под которой торчит неуместно уложенная прядь накладных волос; она идет шаркающей походкой в ​​своих гримасничающих туфлях.

Sa face vieillotte, grassouillette, du milieu de laquelle sort un nez à bec de perroquet ; ses petites mains potelées, sa personne dodue comme un rat d’église, son corsage trop plein et qui flotte, sont en harmonie avec cette salle où suinte le malheur, où s’est blottie la spéculation, et dont madame Vauquer respire l’air chaudement fétide, sans en être écœurée.

Ее старомодное, пухлое лицо, из середины которого торчит нос, похожий на нос попугая; ее маленькие, пухлые руки, ее полная фигура, словно церковная крыса, ее чрезмерно пышный и струящийся лиф — все это гармонично сочетается с этой комнатой, где царит несчастье, где поселились домыслы и чей теплый, зловонный воздух мадам Вокер дышит, не испытывая отвращения.

Sa figure fraîche comme une première gelée d’automne, ses yeux ridés, dont l’expression passe du sourire prescrit aux danseuses à l’amer renfrognement de l’escompteur, enfin toute sa personne explique la pension, comme la pension implique la personne.

Его лицо, свежее, как ранний осенний иней, его морщинистые глаза, выражение которых меняется от предписанной улыбки танцоров до горького хмурого взгляда продавца-дискаунтера, — короче говоря, вся его личность объясняет суть пенсии, так же как пенсия подразумевает личность.

Le bagne ne va pas sans l’argousin, vous n’imagineriez pas l’un sans l’autre. L’embonpoint blafard de cette petite femme est le produit de cette vie, comme le typhus est la conséquence des exhalaisons d’un hôpital.

Исправительная колония не может существовать без надзирателя; невозможно представить одного без другого. Бледная полнота этой маленькой женщины — порождение этой жизни, подобно тому как тиф — следствие выдохов в больнице.

Son jupon de laine tricotée, qui dépasse sa première jupe faite avec une vieille robe, et dont la ouate s’échappe par les fentes de l’étoffe lézardée, résume le salon, la salle à manger, le jardinet, annonce la cuisine et fait pressentir les pensionnaires.

Ее вязаная шерстяная нижняя юбка, которая спускается выше первой юбки, сшитой из старого платья, и ватный наполнитель которой просачивается сквозь разрезы потрескавшейся ткани, олицетворяет собой гостиную, столовую, небольшой сад, указывает на кухню и позволяет мельком увидеть постояльцев.

Quand elle est là, ce spectacle est complet. Âgée d’environ cinquante ans, madame Vauquer ressemble à toutes les femmes qui ont eu des malheurs.

Когда она там, представление завершено. Мадам Вокер, которой около пятидесяти лет, похожа на всех женщин, переживших несчастья.

Elle a l’œil vitreux, l’air innocent d’une entremetteuse qui va se gendarmer pour se faire payer plus cher, mais d’ailleurs prête à tout pour adoucir son sort, à livrer Georges ou Pichegru, si Georges ou Pichegru étaient encore à livrer.

У нее стеклянный взгляд, невинный вид свахи, которая может рассердиться, если ей заплатят больше, но также готова на все, чтобы смягчить свою судьбу, чтобы помочь Жоржу или Пишегру, если Жорж или Пишегру еще не явились на роды.

Néanmoins, elle est bonne femme disent les pensionnaires, qui la croient sans fortune en l’entendant geindre et tousser comme eux. Qu’avait été M. Vauquer ? Elle ne s’expliquait jamais sur le défunt. Comment avait-il perdu sa fortune ?

Тем не менее, она хорошая женщина, говорят жители, которые считают ее нищей, слыша ее стоны и кашель, как и они. Какой же был месье Вокер? Она никогда не говорила об покойном. Как он потерял свое состояние?

« Dans les malheurs, » répondait-elle.

«В несчастье», — ответила она.

Il s’était mal conduit envers elle, ne lui avait laissé que les yeux pour pleurer, cette maison pour vivre, et le droit de ne compatir à aucune infortune, parce que, disait-elle, elle avait souffert tout ce qu’il est possible de souffrir.

Он плохо с ней обращался, оставил ее ни с чем, кроме слез, этого дома и права не испытывать сочувствия ни к какому несчастью, потому что, как она сказала, она пережила все, что только можно перенести.

En entendant trottiner sa maîtresse, la grosse Sylvie, la cuisinière, s’empressait de servir le déjeuner des pensionnaires internes.

Услышав, как прошагала ее хозяйка, крупная Сильви, повар, поспешила подать обед постояльцам.

Généralement, les pensionnaires externes ne s’abonnaient qu’au dîner, qui coûtait trente francs par mois. À l’époque où cette histoire commence, les internes étaient au nombre de sept.

Как правило, студенты дневного отделения оплачивали только питание, которое стоило тридцать франков в месяц. На момент начала этой истории в общежитии проживало семь человек.

Le premier étage contenait les deux meilleurs appartements de la maison. Madame Vauquer habitait le moins considérable, et l’autre appartenait à madame Couture, veuve d’un commissaire ordonnateur de la république française.

На первом этаже располагались две лучшие квартиры в доме. В менее престижной жила мадам Вокер, а другая принадлежала мадам Кутюр, вдове комиссара Французской республики.

Elle avait avec elle une très-jeune personne, nommée Victorine Taillefer, à qui elle servait de mère. La pension des ces deux dames montait à dix-huit cents francs.

С собой она брала совсем молодую женщину по имени Викторина Тайфер, к которой относилась как к матери. Пенсия этим двум дамам составляла восемнадцатьсот франков.

Les deux appartements du second étaient occupés, l’un par un vieillard nommé Poiret ; l’autre, par un homme âgé d’environ quarante ans, qui portait une perruque noire, se teignait les favoris, se disait ancien négociant, et s’appelait M. Vautrin.

Две квартиры на втором этаже были заняты: в одной жил старик по имени Пуаре, в другой — мужчина лет сорока, который носил черный парик, красил бакенбарды, называл себя бывшим торговцем и носил имя господин Вотрен.

Le troisième étage se composait de quatre chambres, dont deux étaient louées, l’une par une vieille fille nommée mademoiselle Michonneau ; l’autre, par un ancien fabricant de vermicelles, de pâtes d’Italie et d’amidon, qui se laissait nommer le père Goriot.

На третьем этаже располагались четыре комнаты, две из которых сдавались в аренду: одна — старой деве по имени мадемуазель Мишонно, а другая — бывшему производителю вермишели, итальянской пасты и крахмала, который называл себя отцом Горио.

Les deux autres chambres étaient destinées aux oiseaux de passage, à ces infortunés étudiants qui, comme le père Goriot et mademoiselle Michonneau, ne pouvaient mettre que quarante-cinq francs par mois à leur nourriture et leur logement ; mais madame Vauquer souhaitait peu leur présence et ne les prenait que quand elle ne trouvait pas mieux : ils mangeaient trop de pain.

Две другие комнаты предназначались для «перелетных птиц», для тех несчастных студентов, которые, как отец Горио и мадемуазель Мишонно, могли тратить на еду и жилье всего сорок пять франков в месяц; но мадам Вокер не желала их присутствия и принимала их только тогда, когда не могла найти ничего лучше: они ели слишком много хлеба.

En ce moment, l’une de ces chambres appartenait à un jeune homme venu des environs d’Angoulême à Paris pour y faire son droit, et dont la nombreuse famille se soumettait aux plus dures privations afin de lui envoyer douze cents francs par an.

В тот момент одна из этих комнат принадлежала молодому человеку, приехавшему из окрестностей Ангулема в Париж изучать право, чья большая семья терпела суровые лишения, чтобы ежегодно присылать ему двенадцатьсот франков.

Eugène de Rastignac, ainsi se nommait-il, était un de ces jeunes gens façonnés au travail par le malheur, qui comprennent dès le jeune âge les espérances que leurs parents placent en eux, et qui se préparent une belle destinée en calculant déjà la portée de leurs études, et les adaptant par avance au mouvement futur de la société, pour être les premiers à la pressurer.

Эжен де Растиньяк, как его называли, был одним из тех молодых людей, рожденных под влиянием несчастий, которые с юных лет понимают надежды, возложенные на них родителями, и которые готовят себе прекрасную судьбу, заранее рассчитывая масштабы своего обучения и адаптируя его к будущим изменениям в обществе, чтобы первыми воспользоваться их возможностями.

Sans ses observations curieuses et l’adresse avec laquelle il sut se produire dans les salons de Paris, ce récit n’eût pas été coloré des tons vrais qu’il devra sans doute à son esprit sagace et à son désir de pénétrer les mystères d’une situation épouvantable aussi soigneusement cachée par ceux qui l’avaient créée que par celui qui la subissait.

Без его пытливых наблюдений и умения блистать в парижских салонах этот рассказ не был бы окрашен тем подлинным колоритом, которым он, несомненно, обязан своему появлению благодаря его проницательному уму и стремлению проникнуть в тайны ужасной ситуации, тщательно скрываемой как теми, кто ее создал, так и теми, кто ее пережил.

Au-dessus de ce troisième étage étaient un grenier à étendre le linge et deux mansardes où couchaient un garçon de peine, nommé Christophe, et la grosse Sylvie, la cuisinière.

Над этим третьим этажом находился чердак для развешивания белья и две мансарды, где спали батрак по имени Кристоф и толстая Сильви, повар.

Outre les sept pensionnaires internes, madame Vauquer avait, bon an, mal an, huit étudiants en droit ou en médecine, et deux ou trois habitués qui demeuraient dans le quartier, abonnés tous pour le dîner seulement.

Помимо семи постояльцев, у мадам Вокер из года в год было восемь студентов юридических или медицинских факультетов, а также два или три постоянных клиента, проживавших по соседству, все они были подписчиками только на ужин.

La salle contenait à dîner dix-huit personnes et pouvait en admettre une vingtaine ; mais le matin, il ne s’y trouvait que sept locataires, dont la réunion offrait pendant le déjeuner l’aspect d’un repas de famille.

В комнате за обедом могли разместиться восемнадцать человек, а по возможности — около двадцати; но утром там было всего семь жильцов, и их собрание во время обеда создавало впечатление семейного застолья.

Chacun descendait en pantoufles, se permettait des observations confidentielles sur la mise ou sur l’air des externes, et sur les événements de la soirée précédente, en s’exprimant avec la confiance de l’intimité.

Каждый из них спустился вниз в тапочках, позволил себе конфиденциальные наблюдения за одеждой или поведением посторонних студентов, а также за событиями предыдущего вечера, выражая свои мысли с доверительной интимностью.

Ces sept pensionnaires étaient les enfants gâtés de madame Vauquer, qui leur mesurait avec une précision d’astronome les soins et les égards, d’après le chiffre de leurs pensions. Une même considération affectait ces êtres rassemblés par le hasard.

Эти семь постояльцев были избалованными детьми мадам Вокер, которые с астрономической точностью определяли размер своих пенсий, уделяя им заботу и внимание. Та же забота относилась и к этим людям, случайно оказавшимся вместе.

Les deux locataires du second ne payaient que soixante-douze francs par mois.

Два жильца второй квартиры платили всего семьдесят два франка в месяц.

Ce bon marché, qui ne se rencontre que dans le faubourg Saint-Marcel, entre la Bourbe et la Salpêtrière, et auquel madame Couture faisait seule exception, annonce que ces pensionnaires devaient être sous le poids de malheurs plus ou moins apparents.

Эта дешевизна, характерная лишь для района Сен-Марсель, между Бурбе и Сальпетриер, и единственным исключением которого была мадам Кутюр, позволяет предположить, что эти постояльцы, должно быть, находились под гнётом более или менее очевидных несчастий.

Aussi le spectacle désolant que présentait l’intérieur de cette maison se répétait-il dans le costume des ses habitués, également délabrés.

Унылое зрелище, представлявшее собой интерьер этого дома, повторялось и в столь же обветшалой одежде его завсегдатаев.

Les hommes portaient des redingotes dont la couleur était devenue problématique, des chaussures comme il s’en jette au coin des bornes dans les quartiers élégants, du linge élimé, des vêtements qui n’avaient plus que l’âme.

Мужчины были одеты в сюртуки, цвет которых стал вызывать вопросы, в обувь, похожую на ту, что бросают на углах улиц в фешенебельных районах, в изношенное льняное белье, в одежду, от которой не осталось ничего, кроме души.

Les femmes avaient des robes passées, reteintes, déteintes, de vieilles dentelles raccommodées, des gants glacés par l’usage, des collerettes toujours rousses et des fichus éraillés.

Женщины носили выцветшие платья, перекрашенные, выцветшие, старые заштопанные кружева, перчатки, замерзшие от носки, воротники всегда были красновато-коричневыми, а платки на голову — потрепанными.

Si tels étaient les habits, presque tous montraient des corps solidement charpentés, des constitutions qui avaient résisté aux tempêtes de la vie, des faces froides, dures, effacées comme celles des écus démonétisés.

Если это была одежда, то почти все демонстрировали крепкое телосложение, выдержавшее жизненные бури, холодные, суровые лица, бесстрастные, как монеты, вышедшие из обращения.

Les bouches flétries étaient armées de dents avides.

Иссохшие рты были вооружены жадными зубами.

Ces pensionnaires faisaient pressentir des drames accomplis ou en action ; non pas de ces drames joués à la lueur des rampes, entre des toiles peintes, mais des drames vivant et muets, des drames glacés qui remuaient chaudement le cœur, des drames continus.

Эти жители дали представление о драмах, уже разыгранных или находящихся в процессе действия; не о драмах, разыгрываемых в рампе, на фоне расписанных декораций, а о живых и безмолвных драмах, ледяных драмах, которые согревали сердце, о непрерывных драмах.

La vieille demoiselle Michonneau gardait sur ses yeux fatigués, un crasseux abat-jour en taffetas vert, cerclé par du fil d’archal qui aurait effarouché l’ange de la pitié.

Старушка Мишонно прикрывала свои усталые глаза грязным зеленым тафтовым абажуром, обвязанным древними нитями, которые напугали бы даже ангела милосердия.

Son châle à franges maigres et pleurardes semblait couvrir un squelette, tant les formes qu’il cachait étaient anguleuses. Quel acide avait dépouillé cette créature de ses formes féminines ?

Ее шаль с тонкой, ниспадающей бахромой, казалось, покрывала скелет, настолько угловатыми были скрываемые ею формы. Какая кислота лишила это существо женственных изгибов?

elle devait avoir été jolie et bien faite : était-ce le vice, le chagrin, la cupidité ? avait-elle trop aimé ? avait-elle été marchande à la toilette, ou seulement courtisane ?

Должно быть, она была красива и хорошо сложена: что стало причиной? Порок, печаль, жадность? Слишком ли сильно она любила? Была ли она портнихой или просто куртизанкой?

expiait-elle les triomphes d’une jeunesse insolente au-devant de laquelle s’étaient rués les plaisirs par une vieillesse que fuyaient les passants ? Son regard blanc donnait froid, sa figure rabougrie menaçait.

Искупала ли она триумфы дерзкой юности, к которой стремились удовольствия, старостью, от которой бежали прохожие? Ее бледный взгляд был холодным, а исхудавшее лицо – угрожающим.

Elle avait la voix clairette d’une cigale criant dans son buisson aux approches de l’hiver. Elle disait avoir pris soin d’un vieux monsieur affecté d’un catarrhe à la vessie, et abandonné par ses enfants, qui l’avaient cru sans ressource.

У нее был чистый, тонкий голос, похожий на стрекотание цикады в кустах перед наступлением зимы. Она рассказала, что заботилась о пожилом мужчине, страдающем от катара мочевого пузыря, брошенном своими детьми, которые считали его бездомным.

Ce vieillard lui avait légué mille francs de rente viagère, périodiquement disputés par les héritiers, aux calomnies desquelles elle était en butte.

Этот старик завещал ей пожизненную ренту в размере тысячи франков, которую периодически оспаривали наследники, и она подвергалась клевете с их стороны.

Quoique le jeu des passions eût ravagé sa figure, il s’y trouvait encore certains vestiges d’une blancheur et d’une finesse dans le tissu qui permettait de supposer que le corps conservait quelques restes de beauté.

Хотя игра страстей истязала ее лицо, в ткани все еще оставались следы белизны и тонкости, позволявшие предположить, что тело сохранило остатки красоты.

M. Poiret était une espèce de mécanique.

Господин Пуаре был своего рода машиной.

En l’apercevant s’étendre comme une ombre grise le long d’une allée au Jardin des plantes, la tête couverte d’une vieille casquette flasque, tenant à peine sa canne à pomme d’ivoire jauni dans sa main, laissant flotter les pans flétris de sa redingote qui cachait mal une culotte presque vide, et des jambes en bas bleus qui flageolaient comme celles d’un homme ivre, montrant son gilet blanc sale et son jabot de grosse mousseline recroquevillée qui s’unissait imparfaitement à sa cravate cordée autour de son cou de dindon, bien des gens se demandaient si cette ombre chinoise appartenait à la race audacieuse des fils de Japhet qui papillonnent sur le boulevard Italien.

Увидев его, словно серую тень, тянущуюся вдоль переулка в Ботаническом саду, с головой, покрытой старой, обвисшей шапкой, едва держащего в руке трость с пожелтевшим навершием из слоновой кости, позволяя развевающимся полам сюртука едва прикрывать почти пустые штаны, и синие чулки, колыхающиеся, как у пьяного, обнажая грязный белый жилет и помятый жабо из грубого муслина, неуклюже соединенный с галстуком, завязанным вокруг шеи, многие задавались вопросом, не принадлежит ли эта теневая фигура к дерзкому роду сынов Иафета, снующих по Итальянскому бульвару.

Quel travail avait pu le ratatiner ainsi ? quelle passion avait bistré sa face bulbeuse, qui dessinée en caricature, aurait paru hors de vrai ? Ce qu’il avait été ?

Какая работа могла так его истощить? Какая страсть омрачила его пухлое лицо, которое, если изобразить его в виде карикатуры, казалось бы нереальным? Кем он был на самом деле?

Mais peut-être avait-il été employé au ministère de la justice, dans le bureau où les exécuteurs des hautes-œuvres envoient leurs mémoires de frais, le compte des fournitures de voiles noirs pour les parricides, de son pour les paniers, de ficelle pour les couteaux.

Но, возможно, он работал в Министерстве юстиции, в отделе, куда палачи отправляют отчеты о расходах, учет поставок черных вуалей для отцеубийц, отрубей для корзин, веревок для ножей.

Peut-être avait-il été receveur à la porte d’un abattoir, ou sous-inspecteur de la salubrité.

Возможно, он работал сборщиком отходов на скотобойне или заместителем инспектора санитарной службы.

Enfin, cet homme semblait avoir été l’un des ânes de notre grand moulin social, l’un de ces Ratons parisiens qui ne connaissent même pas leurs Bertrands, quelque pivot sur lequel avaient tourné les infortunes ou les saletés publiques, enfin l’un de ces hommes dont nous disons, en les voyant : « Il en faut pourtant comme ça.

В конце концов, этот человек, казалось, был одним из ослов нашей большой социальной мельницы, одним из тех парижских Ратонов, которые даже не знают своих Бертранов, неким стержнем, вокруг которого вращались несчастья или общественная грязь, и, наконец, одним из тех людей, о которых мы, когда видим их, говорим: «Нам нужны такие».

» Le beau Paris ignore ces figures blêmes de souffrances morales ou physiques. Mais Paris est un véritable océan. Jetez-y la sonde, vous n’en connaîtrez jamais la profondeur.

«Прекрасный Париж игнорирует эти бледные фигуры, олицетворяющие моральные или физические страдания. Но Париж — это настоящий океан. Опустите голову на набережную, и вы никогда не узнаете его глубин».

Parcourez-le, décrivez-le : quelque soin que vous mettiez à le parcourir, à le décrire ; quelque nombreux et intéressés que soient les explorateurs de cette mer, il s’y rencontrera toujours un lieu vierge, un antre inconnu, des fleurs, des perles, des monstres, quelque chose d’inouï, oublié par les plongeurs littéraires.

Исследуйте его, описывайте его: как бы тщательно вы ни исследовали его, как бы ни были многочисленны и заинтересованы исследователи этого моря, всегда найдется нетронутое место, неизвестная пещера, цветы, жемчуг, чудовища, нечто неслыханное, забытое литературными ныряльщиками.

La maison Vauquer est une de ces monstruosités curieuses. Deux figures y formaient un contraste frappant avec la masse des pensionnaires et des habitués.

Дом Вокера — одно из тех странных чудовищ. Две фигуры, находившиеся там, резко контрастировали с массой обитателей и завсегдатаев.

Quoique mademoiselle Victorine Taillefer eût une blancheur maladive semblable à celle des jeunes filles attaquées de chlorose, et qu’elle se rattachât à la souffrance générale qui faisait le fond de ce tableau par une tristesse habituelle, par une contenance gênée, par un air pauvre et grêle, néanmoins son visage n’était pas vieux, ses mouvements et sa voix étaient agiles.

Хотя мисс Викторин Тайллефер отличалась болезненной бледностью, подобной бледности молодых девушек, страдающих хлорозом, и хотя она была связана с общими страданиями, составлявшими фон этой картины, привычной печалью, неловким поведением, бедным и хрупким видом, тем не менее, ее лицо не было старым, движения и голос — живыми.

Ce jeune malheur ressemblait à un arbuste aux feuilles jaunies, fraîchement planté dans un terrain contraire.

Это юношеское несчастье напоминало кустарник с пожелтевшими листьями, только что посаженный в неблагоприятную почву.

Sa physionomie roussâtre, ses cheveux d’un blond fauve, sa taille trop mince, exprimaient cette grâce que les poëtes modernes trouvaient aux statuettes du moyen âge. Ses yeux gris mélangés de noir exprimaient une douceur, une résignation chrétiennes.

Ее красноватый цвет лица, рыжевато-светлые волосы, стройная фигура выражали ту грацию, которую современные поэты находили в средневековых статуэтках. Ее серые глаза с черным оттенком выражали христианскую мягкость и смирение.

Ses vêtements, simples, peu coûteux, trahissaient des formes jeunes. Elle était jolie par juxtaposition. Heureuse, elle eût été ravissante : le bonheur est la poésie des femmes, comme la toilette en est le fard.

Ее простая, недорогая одежда выдавала юный возраст. Напротив, она была красива. Счастливой она была бы восхитительна: счастье — это поэзия женщин, так же как одежда — это их макияж.

Si la joie d’un bal eût reflété ses teintes rosées sur ce visage pâle ; si les douceurs d’une vie élégante eussent rempli, eussent vermillonné ces joues déjà légèrement creusées ; si l’amour eût ranimé ces yeux tristes, Victorine aurait pu lutter avec les plus belles jeunes filles.

Если бы радость бала отразила свои розовые тона на этом бледном лице; если бы сладость изысканной жизни наполнила, покраснела эти и без того слегка впалые щеки; если бы любовь оживила эти печальные глаза, Викторина могла бы соперничать с самыми красивыми молодыми девушками.

Il lui manquait ce qui crée une seconde fois la femme, les chiffons et les billets doux. Son histoire eût fourni le sujet d’un livre.

Ему не хватало того, что создает женщину во второй раз: лохмотьев и любовных писем. Его история могла бы стать темой целой книги.

Son père croyait avoir des raisons pour ne pas la reconnaître, refusait de la garder près de lui, ne lui accordait que six cents francs par an, et avait dénaturé sa fortune afin de pouvoir la transmettre en entier à son fils.

Ее отец считал, что у него есть основания не признавать ее, отказывался держать ее рядом, выделял ей всего шестьсот франков в год и исказил свое состояние, чтобы полностью передать его сыну.

Parente éloignée de la mère de Victorine, qui jadis était venue mourir de désespoir chez elle, madame Couture prenait soin de l’orpheline comme de son enfant.

Мадам Кутюр, дальняя родственница матери Викторины, которая когда-то приезжала к ней домой умирать от отчаяния, заботилась о сироте, как о собственном ребенке.

Malheureusement, la veuve du commissaire ordonnateur des armées de la République ne possédait rien au monde que son douaire et sa pension ; elle pouvait laisser un jour cette pauvre fille, sans expérience et sans ressources, à la merci du monde.

К несчастью, вдова генерального комиссара армий Республики не имела ничего, кроме приданого и пенсии; однажды она могла оставить эту бедную девушку, не имеющую опыта и средств, на произвол судьбы.

La bonne femme menait Victorine à la messe tous les dimanches, à confesse tous les quinze jours, afin d’en faire à tout hasard une fille pieuse. Elle avait raison.

Добрая женщина водила Викторину на мессу каждое воскресенье и на исповедь каждые две недели, надеясь хоть как-нибудь сделать её благочестивой девушкой. И она оказалась права.

Les sentiments religieux offraient un avenir à cette enfant désavouée, qui aimait son père, qui tous les ans s’acheminait chez lui pour y apporter le pardon de sa mère ; mais qui, tous les ans, se cognait contre la porte de sa maison paternelle, inexorablement fermée.

Религиозные чувства обещали будущее этой отвергнутой дочери, которая любила своего отца, которая каждый год приходила к нему домой, чтобы попросить прощения у матери; но которая каждый год стучала в дверь отцовского дома, неумолимо закрывавшуюся.

Son frère, son unique médiateur, n’était pas venu la voir une seule fois en quatre ans, et ne lui envoyait aucun secours. Elle suppliait Dieu de dessiller les yeux de son père, d’attendrir le cœur de son frère, et priait pour eux sans les accuser.

Ее брат, единственный посредник, ни разу не навестил ее за четыре года и не прислал никакой помощи. Она молила Бога открыть глаза отцу, смягчить сердце брата и молилась за них, не обвиняя их.

Madame Couture et madame Vauquer ne trouvaient pas assez de mots dans le dictionnaire des injures pour qualifier cette conduite barbare.

Мадам Кутюр и мадам Вокер не смогли подобрать достаточно слов в словаре оскорблений, чтобы описать это варварское поведение.

Quand elles maudissaient ce millionnaire infâme, Victorine faisait entendre de douces paroles, semblables au chant de ramier blessé, dont le cri de douleur exprime encore l’amour.

Когда они проклинали этого печально известного миллионера, Викторина произносила нежные слова, похожие на песню раненого лесного голубя, чей крик боли до сих пор выражает любовь.

Eugène de Rastignac avait un visage tout méridional, le teint blanc, des cheveux noirs, des yeux bleus.

Эжен де Растиньяк обладал типичным южным типом внешности, светлым цветом лица, черными волосами и голубыми глазами.

Sa tournure, ses manières, sa pose habituelle, dénotaient le fils d’une famille noble, où l’éducation première n’avait comporté que des traditions de bon goût.

Его осанка, манеры, привычная поза указывали на происхождение из знатной семьи, где раннее образование состояло лишь из традиций хорошего вкуса.

S’il était ménager de ses habits, si les jours ordinaires il achevait d’user les vêtements de l’an passé, néanmoins il pouvait sortir quelquefois mis comme l’est un jeune homme élégant.

Хотя он тщательно следил за своей одеждой и в обычные дни доводил до дыр одежду прошлого года, тем не менее, иногда он мог выйти на улицу, одетый как элегантный молодой человек.

Ordinairement, il portait une vieille redingote, un mauvais gilet, la méchante cravate noire, flétrie, mal nouée de l’étudiant, un pantalon à l’avenant et des bottes ressemelées.

Обычно он носил старый сюртук, неряшливый жилет, отвратительный черный галстук, выцветший и плохо завязанный, как у студента, брюки в тон и ботинки с отремонтированной подошвой.

Entre ces deux personnages et les autres, Vautrin, l’homme de quarante ans, à favoris peints, servait de transition. Il était de ces gens dont le peuple dit : « Voilà un fameux gaillard !

Между этими двумя персонажами и остальными Ваутрин, сорокалетний мужчина с накрашенными бакенбардами, служил переходным звеном. Он был одним из тех людей, о которых люди говорят: «Вот это да!»

» Il avait les épaules larges, le buste bien développé, les muscles apparents, des mains épaisses, carrées et fortement marquées aux phalanges par des bouquets de poils touffus et d’un roux ardent.

«У него были широкие плечи, хорошо развитая грудь, заметные мышцы, толстые квадратные кисти рук с костяшками пальцев, сильно обрамленными пучками густых, огненно-рыжих волос».

Sa figure, rayée par des rides prématurées, offrait des signes de dureté que démentaient ses manières souples et liantes. Sa voix de basse taille, en harmonie avec sa grosse gaieté, ne déplaisait point. Il était obligeant et rieur.

Его лицо, испещренное преждевременными морщинами, демонстрировало признаки суровости, которые скрывались за его мягкими и располагающими манерами. Его глубокий голос, гармонирующий с его шумной жизнерадостностью, не был неприятным. Он был любезным и веселым.

Si quelque serrure allait mal, il l’avait bientôt démontée, rafistolée, huilée, limée, remontée, en disant : « Ça me connaît.

Если какой-либо замок выходил из строя, он тут же разбирал его, чинил, смазывал маслом, шлифовал, собирал обратно, говоря: «Я всё это знаю».

» Il connaissait tout d’ailleurs, les vaisseaux, la mer, la France, l’étranger, les affaires, les hommes, les événements, les lois, les hôtels et les prisons. Si quelqu’un se plaignait par trop, il lui offrait aussitôt ses services.

«Более того, он знал всё: корабли, море, Францию, зарубежные страны, бизнес, людей, события, законы, гостиницы и тюрьмы. Если кто-то слишком много жаловался, он тут же предлагал свои услуги».

Il avait prêté plusieurs fois de l’argent à madame Vauquer et à quelques pensionnaires ; mais ses obligés seraient morts plutôt que de ne pas le lui rendre, tant, malgré son air bonhomme, il imprimait de crainte par un certain regard profond et plein de résolutions.

Он несколько раз одалживал деньги мадам Вокер и некоторым постояльцам; но его должники скорее бы умерли, чем не смогли бы вернуть ему долг, настолько его глубокий и решительный взгляд, несмотря на добродушный вид, внушал страх.

A la manière dont il lançait un jet de salive, il annonçait un sang-froid imperturbable qui ne devait pas le faire reculer devant un crime pour sortir d’une position équivoque.

То, как он сплюнул, свидетельствовало о невозмутимом спокойствии, которое не остановило бы его от совершения преступления, чтобы выйти из неясной ситуации.

Comme un juge sévère, son œil semblait aller au fond de toutes les questions, de toutes les consciences, de tous les sentiments.

Подобно суровому судье, его взгляд, казалось, проникал в самую суть каждого вопроса, каждой мысли, каждого чувства.

Ses mœurs consistaient à sortir après le déjeuner, à revenir pour dîner, à décamper pour toute la soirée, et à rentrer vers minuit, à l’aide d’un passe-partout que lui avait confié madame Vauquer. Lui seul jouissait de cette faveur.

Его привычки состояли в том, что после обеда он уходил, возвращался к ужину, уходил на весь вечер и возвращался около полуночи, используя главный ключ, который ему доверила мадам Вокер. Этой привилегией пользовался только он сам.

Mais aussi était-il au mieux avec la veuve, qu’il appelait maman en la saisissant par la taille, flatterie peu comprise !

Но он также был в очень хороших отношениях с вдовой, которую называл «мамой», обнимая ее за талию — лесть, которую никто толком не понял!

La bonne femme croyait la chose encore facile, tandis que Vautrin seul avait les bras assez long pour presser cette pesante circonférence.

Старуха считала, что это все еще легко, в то время как только у Вотрина были достаточно длинные руки, чтобы сжать этот тяжелый груз.

Un trait de son caractère était de payer généreusement quinze francs par mois pour le gloria qu’il prenait au dessert.

Одной из его характерных черт было то, что он щедро платил пятнадцать франков в месяц за десерт «глория».

Des gens moins superficiels que ne l’étaient ces jeunes gens emportés par les tourbillons de la vie parisienne, ou ces vieillards indifférents à ce qui ne les touchait pas directement, ne se seraient pas arrêtés à l’impression douteuse que leur causait Vautrin.

Люди, менее поверхностные, чем эти молодые люди, увлеченные вихрями парижской жизни, или эти старики, равнодушные к тому, что их напрямую не касалось, не остановились бы на сомнительном впечатлении, которое произвел на них Вотрен.

Il savait ou devinait les affaires de ceux qui l’entouraient, tandis que nul ne pouvait pénétrer ni ses pensées ni ses occupations.

Он знал или догадывался о делах окружающих, в то время как никто не мог проникнуть ни в его мысли, ни в его занятия.

Quoiqu’il eût jeté son apparente bonhomie, sa constante complaisance et sa gaieté comme une barrière entre les autres et lui, souvent il laissait percer l’épouvantable profondeur de son caractère.

Несмотря на то, что он создавал видимость доброты, постоянной любезности и жизнерадостности, которые служили барьером между ним и окружающими, он часто позволял проявиться ужасающей глубине своего характера.

Souvent une boutade digne de Juvénal, et par laquelle il semblait se complaire à bafouer les lois, à fouetter la haute société, à la convaincre d’inconséquence avec elle-même, devait faire supposer qu’il gardait rancune à l’état social, et qu’il y avait au fond de sa vie un mystère soigneusement enfoui.

Нередко шутка, достойная Ювенала, с помощью которой он, казалось, получал удовольствие, нарушая законы, унижая высшее общество и убеждая его в непоследовательности самого себя, заключалась в том, что он затаил обиду на общественный порядок и что в основе его жизни лежит тщательно скрытая тайна.

Attirée, peut-être à son insu, par la force de l’un ou par la beauté de l’autre, mademoiselle Taillefer partageait ses regards furtifs, ses pensées secrètes, entre ce quadragénaire et le jeune étudiant ; mais aucun d’eux ne paraissait songer à elle, quoique d’un jour à l’autre le hasard pût changer sa position et la rendre un riche parti.

Возможно, неосознанно привлеченная силой одного или красотой другого, мадемуазель Тайфер переводила свои украдкой брошенные взгляды, свои тайные мысли между этим мужчиной лет сорока и молодой студенткой; но ни один из них, казалось, не думал о ней, хотя внезапно случай мог изменить ее положение и сделать ее богатым женихом.