La barraca

Desperezóse la inmensa vega bajo el resplandor azulado del amanecer, ancha faja de luz que asomaba por la parte del Mediterráneo.

Под голубоватым светом рассвета простиралась огромная равнина, широкая полоса света, появлявшаяся со стороны Средиземного моря.

Los últimos ruiseñores, cansados de animar con sus trinos aquella noche de otoño, que, por lo tibio de su ambiente, parecía de primavera, lanzaban el gorjeo final como si los hiriese la luz del alba con sus reflejos de acero.

Последние соловьи, уставшие оживлять осеннюю ночь своими трелями, которые из-за тепла атмосферы казались весенними, издали свой последний трель, словно свет рассвета ранил их своими стальными отражениями.

De las techumbres de paja de las barracas salían las bandadas de gorriones como un tropel de pilluelos perseguidos, Y las copas de los árboles empezaban a estremecerse bajo los primeros jugueteos de estos granujas del espacio, que todo lo alborotaban con el roce de sus blusas de plumas.

С соломенных крыш казарм слетались стаи воробьев, словно рой преследуемых беспризорников, и верхушки деревьев задрожали под первыми резвами этих космических проказников, которые всколыхнули все вокруг шелестом своих перьевых блузок.

Apagábanse lentamente los rumores que habían poblado la noche: el borboteo de las acequias, el murmullo de los cañaverales, los ladridos de los mastines vigilantes.

Звуки, наполнявшие ночь, постепенно затихли: журчание оросительных каналов, шелест тростниковых полей, лай бдительных мастифов.

Despertaba la huerta, y sus bostezos eran cada vez más ruidosos. Rodaba el canto del gallo de barraca en barraca.

Сад просыпался, и его зевота становилась все громче. Кукареканье петуха доносилось от хижины к хижине.

Los campanarios de los pueblecitos devolvían con ruidoso badajeo el toque de misa primera que sonaba a lo lejos, en las torres de Valencia, esfumadas por la distancia.

Колокола небольших деревень оглашались громким звоном, эхом отдавался звук первой мессы, доносившийся издалека, из башен Валенсии, который постепенно затихал.

De los corrales salía un discordante concierto animal: relinchos de caballos, mugidos de corderos, ronquidos de cerdos; un despertar ruidoso de bestias que, al sentir la fresca caricia del alba cargada del acre perfume de vegetación, deseaban correr por los campos.

Из загонов доносился диссонансный концерт животных: ржание лошадей, мычание ягнят, храп свиней; шумное пробуждение зверей, которые, почувствовав свежее прикосновение рассвета, наполненного едким ароматом растительности, захотели пробежаться по полям.

El espacio se empapaba de luz; disolvíanse las sombras como tragadas por los abiertos surcos y las masas de follaje.

Пространство было залито светом; тени растворялись, словно поглощенные открытыми бороздами и массой листвы.

En la indecisa neblina del amanecer iban fijando sus contornos húmedos y brillantes las filas de moreras y frutales, las ondulantes líneas dé cañas, los grandes cuadros de hortalizas, semejantes a enormes pañuelos verdes, y la tierra roja, cuidadosamente labrada.

В неустойчивом утреннем тумане ряды тутовых и фруктовых деревьев, волнистые заросли тростника, огромные грядки овощей, похожие на гигантские зеленые платки, и тщательно вспаханная красная земля обретали свои влажные и яркие очертания.

Animábanse los caminos con filas de puntos negros y movibles, como rosarios de hormigas, marchando hacia la ciudad.

Дороги оживлялись рядами движущихся черных точек, похожих на четки муравьев, марширующих к городу.

De todos los extremos de la vega llegaban chirridos de ruedas, canciones perezosas interrumpidas por el grito que arrea a las bestias, y, de cuando en cuando, como sonoro trompetazo del amanecer, rasgaba el espacio un furioso rebuzno del cuadrúpedo paria, como protesta del rudo trabajo que pesaba sobre él apenas nacido el día.

Со всех концов луга доносился скрип колёс, ленивые песни, прерываемые криком, который гонит зверей, и время от времени, подобно звучному трубному звуку рассвета, яростный крик четвероногого изгоя прорывался сквозь пространство, протестуя против тяжёлой работы, которая ложилась на него с первыми лучами солнца.

En las acequias conmovíase la tersa lámina de cristal rojizo con chapuzones que hacían callar a las ranas; sonaba luego un ruidoso batir de alas e iban deslizándose los ánades lo mismo que galeras de marfil, moviendo, cual fantásticas proas, sus cuellos de serpiente.

В оросительных каналах гладкая поверхность красноватого стекла взбаламучилась от брызг, которые заставили замолчать лягушек; затем раздался громкий взмах крыльев, и утки скользили, словно слоновые галеры, двигая своими змеиными шеями, как фантастическими носами.

La vida, que con la luz inundaba la vega, iba penetrando en el interior de barracas y alquerías.

Жизнь, заливавшая равнину светом, проникала и вглубь хижин и фермерских домов.

Chirriaban las puertas al abrirse, veíanse bajo los emparrados figuras blancas que se desperezaban con las manos tras el cogote, mirando el iluminado horizonte.

Двери со скрипом открылись; под решетками виднелись белые фигуры, потягивающиеся, заложив руки за шею и глядя на освещенный горизонт.

Quedaban de par en par los establos, vomitando hacia la ciudad las vacas de leche, los rebaños de cabras, los caballejos de los estercoleros.

Конюшни стояли на открытом воздухе, из которых извергались молочные коровы, стада коз и лошади, скопившие навоз, в сторону города.

Entre las cortinas de árboles enanos que ensombrecían los caminos, vibraban cencerros y campanillas, y cortando este alegre cascabeleo sonaba el enérgico ¡arre, aca! animando a las bestias reacias.

Среди завес карликовых деревьев, затенявших тропинки, вибрировали коровьи колокольчики, и сквозь этот веселый звон пробивался энергичный возглас «Утка, вперед!», подбадривающий сопротивляющихся животных.

En las puertas de las barracas saludábanse los que iban hacia la ciudad y los que se quedaban a trabajar los campos.

У ворот казарм приветствовали друг друга те, кто направлялся в город, и те, кто оставался работать в полях.

-¡Bon día mos done Deu! (¡Buen día nos dé Dios!)

-Bon dia mos done Deu! (Да дарует нам Бог хороший день!)

-¡Bon día!

-Доброе утро!

Y tras este saludo, cambiado con toda la gravedad propia de una gente que lleva en sus venas sangre moruna y sólo puede hablar de Dios con gesto solemne ,se hacía el silencio si el que pasaba era un desconocido, y si era íntimo se le encargaba la compra en Valencia de pequeños objetos para la mujer o para la casa.

И после этого приветствия, произнесенного со всей серьезностью, свойственной людям, в жилах которых течет мавританская кровь и которые могут говорить о Боге лишь торжественным жестом, воцарялась тишина, если прохожий был незнакомцем, а если это был близкий друг, то ему доверяли покупку в Валенсии мелких предметов для женщины или для дома.

Ya era de día completamente.

Уже полностью рассвело.

El espacio se había limpiado de tenues neblinas, transpiración nocturna de los húmedos campos y las rumorosas acequias. Iba a salir el sol.

Воздух очистился от легкого тумана, ночной влаги с сырых полей и журчания оросительных каналов. Солнце вот-вот должно было взойти.

En los rojizos surcos saltaban las alondras con la alegría de vivir un día más, y los traviesos gorriones, posándose en las ventanas todavía cerradas, picoteaban las maderas, diciendo a los de adentro con su chillido de vagabundos acostumbrados a vivir de gorra: «¡Arriba, perezosos!

В красноватых бороздах жаворонки прыгали от радости, проживая еще один день, а озорные воробьи, сидя на все еще закрытых окнах, клевали дерево, крича внутри своим визгом бродяг, привыкших жить за счет бесплатных подачек: «Вставайте, лентяи!»

¡A trabajar la tierra para que comamos nosotros!...»

Давайте обрабатывать землю, чтобы мы могли прокормиться!...»

En la barraca de Toni, conocido en todo el contorno por Pimentón, acababa de entrar su mujer, Pepeta, una animosa criatura, de carne blancuzca y fláccida, en plena juventud, minada por la anemia, y que era, sin embargo, la hembra más trabajadora de toda la huerta.

В хижине Тони, известной в округе как Пиментон, только что вошла его жена Пепета, энергичная женщина с беловатой и дряблой кожей, в расцвете молодости, измученная анемией, и, тем не менее, самая трудолюбивая женщина во всем саду.

Al amanecer ya estaba de vuelta del mercado.

К рассвету я уже вернулся с рынка.

Levantábase a las tres, cargaba con los cestones de verduras cogidas por Toni al cerrar la noche anterior entre reniegos y votos contra una pícara vida en la que tanto hay que trabajar, y a tientas por los senderos, guiándose en la oscuridad como buena hija de la huerta, marchaba a Valencia, mientras su marido, aquel buen mozo que tan caro le costaba, seguía roncando dentro del caliente estudi, bien arrebujado en las mantas del camón matrimonial.

Она вставала в три часа, несла корзины с овощами, собранными Тони накануне вечером, среди ворчания и клятв против порочной жизни, требующей столько труда, и, блуждая по тропинкам, ведомая в темноте, как добрая дочь садовода, шла в Валенсию, в то время как ее муж, этот красавец, который так много ей стоил, продолжал храпеть в теплой студии, уютно укутавшись в одеяла супружеской постели.

Los que compraban las hortalizas al por mayor para revenderlas conocían bien a esta mujercita que, antes del amanecer, ya estaba en el mercado de Valencia sentada en sus cestos, tiritando bajo el delgado y raído mantón.

Те, кто закупал овощи оптом для перепродажи, хорошо знали эту невысокую женщину, которая еще до рассвета сидела на рынке Валенсии в своих корзинах, дрожа от холода под тонкой, изношенной шалью.

Miraba con envidia, de lo que no se daba cuenta, a los que podían beber una taza de café para combatir el fresco matinal.

Он с завистью, сам того не осознавая, смотрел на тех, кто мог выпить чашечку кофе, чтобы согреться в утреннюю прохладу.

Y con una paciencia de bestia sumisa esperaba que le diesen por las verduras el dinero que se había fijado en sus complicados cálculos para mantener a Toni y llevar la casa adelante.

И с терпением покорного зверя он ждал, когда ему дадут деньги на овощи, которые он отложил в своих сложных расчетах, чтобы содержать Тони и поддерживать дом в порядке.

Después de esta venta corría otra vez hacia su barraca, deseando salvar cuanto antes una hora de camino.

После этой распродажи он бежал обратно в свою хижину, стремясь как можно быстрее сократить часовую поездку.

Entraba de nuevo en funciones para desarrollar una segunda industria: después de las hortalizas, la leche.

Предприятие возобновило свою деятельность с целью развития второй отрасли: после овощей — молочной.

Y tirando del ronzal de una vaca rubia, que llevaba pegado al rabo como amoroso satélite un ternerillo juguetón, volvía a la ciudad con la varita bajo el brazo y la medida de estaño para servir a los clientes.

Натянув на уздечку светловолосую корову, к хвосту которой, словно любящий спутник, прицепился игривый теленок, он вернулся в город с волшебной палочкой под мышкой и жестяной мерной ложкой для обслуживания клиентов.

La Rocha, que así apodaban a la vaca por sus rubios pelos, mugía dulcemente, estremeciéndose bajo una gualdrapa de arpillera, herida por el fresco de la mañana, volviendo sus ojos húmedos hacia la barraca, que se quedaba atrás, con su establo negro, de ambiente pesado, en cuya paja olorosa pensaba con voluptuosidad del sueño no satisfecho.

Ла Роша, как прозвали корову из-за ее светлой шерсти, сладко мычала, дрожа под мешковинным одеялом, обветренная утренней прохладой, и обратила свои влажные глаза к оставшейся хижине с ее черным, тяжелым, хмурым воздухом, в аромате соломы которой она думала с наслаждением неудовлетворенного сна.

Pepeta la arreaba con su vara. Se hacía tarde, e iban a quejarse los parroquianos. Y la vaca Y el ternerillo trotaban por el centro del camino de Alboraya, hondo, fangoso, surcado de profundas carrileras.

Пепета подгоняла ее палкой. Уже темнело, и прихожане вот-вот начнут жаловаться. А корова и теленок бежали по середине Альборайской дороги, глубокой, грязной и изрытой глубокими колеями.

Por los ribazos laterales, con un brazo en la cesta y el otro balanceante, pasaban los interminables cordones de cigarreras e hilanderas de seda, toda la virginidad de la huerta, que iban a trabajar en las fábricas, dejando con el revoloteo de sus faldas una estela de castidad ruda y áspera.

Вдоль берегов, с одной рукой в корзине, а другой размахивая ею, шли бесконечные вереницы производителей сигар и прядильщиц шелка, девственно чистых, словно из фруктового сада, направлявшихся на работу на фабрики, оставляя за собой развевающимися юбками след грубой и суровой целомудренности.

Esparcíase por los campos la bendición de Dios.

Божье благословение распространялось по полям.

Tras los árboles y las casas que cerraban el horizonte asomaba el sol como enorme oblea roja, lanzando horizontales agujas de oro que obligaban a taparse los ojos.

За деревьями и домами, закрывавшими горизонт, солнце казалось огромной красной вафлей, отбрасывающей горизонтальные золотые лучи, заставляя людей закрывать глаза.

Las montañas del fondo y las torres de la ciudad iban tomando un tinte sonrosado; las nubecillas que bogaban por el cielo coloreábanse como madejas de seda carmesí; las acequias y los charcos del camino parecían poblarse de peces de fuego.

Горы на заднем плане и городские башни приобретали розоватый оттенок; маленькие облачка, плывущие по небу, были окрашены, словно клубки багрового шелка; канавы и лужи вдоль дороги, казалось, были населены огненными рыбами.

Sonaba en el interior de las barracas el arrastre de la escoba, el chocar de la loza, todos los ruidos de la limpieza matinal. Las mujeres agachábanse en los ribazos, teniendo al lado el cesto de la ropa para lavar.

Внутри хижин воздух был наполнен звуками подметания, звоном посуды, всеми шумами утренней уборки. Женщины склонились над берегом, рядом с ними стояли корзины с бельем.

Saltaban en las sendas los pardos conejos, con su sonrisa marrullera, enseñando, al huir, las rosadas posaderas partidas por el rabo en forma de botón, y sobre los montones de rubio estiércol, el gallo, rodeado de sus cloqueantes odaliscas, lanzaba un grito de sultán celoso -¡su quiquiriquí!-, con la pupila ardiente y las barbillas rojas de cólera.

Коричневые кролики прыгали по тропинкам, хитро улыбаясь и, убегая, демонстрируя свои розовые ягодицы, разделенные хвостом в форме пуговицы. А на кучах светлого помета петух, окруженный кудахтающими одалисками, издавал крик ревнивого султана — кукареку! — с горящими от гнева зрачками и красными от ярости бородками.

Pepeta, insensible a este despertar, que presenciaba diariamente, seguía su marcha, cada vez con más prisa, el estómago vacío, las piernas doloridas y las ropas interiores impregnadas de un sudor de debilidad propio de su sangre blanca y pobre, que a lo mejor se escapaba durante semanas enteras, contraviniendo las reglas de la Naturaleza.

Пепета, не подозревая об этом пробуждении, которое она наблюдала ежедневно, продолжала свой путь, с каждым разом с большей скоростью, с пустым желудком, ноющими ногами и нижним бельем, пропитанным потом слабости, типичным для ее бедной, белой крови, которая могла вытекать неделями, нарушая законы природы.

La avalancha de gente laboriosa que se dirigía a Valencia llenaba los puentes.

Мостов заполнила лавина трудолюбивых людей, направлявшихся в Валенсию.

Pepeta pasó entre los obreros de los arrabales que llegaban con el saquito del almuerzo pendiente del cuello; se detuvo en el fielato de Consumos para tomar su resguardo -unas cuantas monedas que todos los días le dolían en el alma-, y se metió por las desiertas calles, que animaba el cencerreo de la Rocha con un badajeo de melodía bucólica, haciendo soñar a los adormecidos burgueses con verdes prados y escenas idílicas de pastores.

Пепета прошла мимо рабочих с окраины, которые приходили с сумками с обедом на шее; она остановилась у кассы по сбору потребительского налога, чтобы получить квитанцию — несколько монет, которые каждый день причиняли ей боль, — и вышла на пустынные улицы, оживленные звоном коровьих колокольчиков Ла-Роши, исполнявших пасторальную мелодию, заставляя сонную буржуазию мечтать о зеленых лугах и идиллических сценах пастухов.

Tenía sus parroquianos la pobre mujer esparcidos en toda la ciudad.

Прихожане этой бедной женщины были разбросаны по всему городу.

Era su marcha una enrevesada peregrinación por las calles, deteniéndose ante las puertas cerradas; un aldabonazo aquí, tres y repique más allá, y siempre, a continuación, el grito estridente y agudo, que parecía imposible pudiese surgir de su pobre y raso pecho: ¡La lleeet!

Его шествие было извилистым паломничеством по улицам, с остановками перед закрытыми дверями; стук здесь, три раза, перезвон там, и всегда после этого раздавался пронзительный и резкий крик, который, казалось, не мог вырваться из его бедной и голой груди: ¡La lleeet!

(¡La leche!). Jarro en mano, bajaba la criada desgreñada, en chancletas, con los ojos hinchados, a recibir la leche, o la vieja portera, todavía con la mantilla que se había puesto para ir a la misa del alba.

(Молоко!). С кувшином в руке спускалась растрепанная служанка в шлепанцах с опухшими глазами, чтобы принять молоко, или старый привратник, все еще в мантилье, которую она надела, чтобы пойти на утреннюю мессу.

A las ocho, después de servir a todos sus clientes Pepeta se vio cerca del barrio de Pescadores.

В восемь часов, обслужив всех своих клиентов, Пепета оказалась неподалеку от района Пескадорес.

Como también encontraba en él despacho la pobre huérfana se metió valerosamente en los sucios callejones, que parecían muertos a aquella hora. Siempre, al entrar, sentía cierto desasosiego, una repugnancia instintiva de estómago delicado.

Поскольку бедная сирота тоже нашла там офис, она смело отправилась в грязные переулки, которые в это время казались пустынными. При входе она всегда испытывала какое-то неприятное чувство, инстинктивное, почти тошнотворное отвращение.

Pero su espíritu de mujer honrada y enferma sabía sobreponerse a esta impresión, y continuaba adelante con cierta altivez vanidosa, con un orgullo de hembra casta, consolándose al ver que ella, débil y agobiada por la miseria, aún era superior a otras.

Но ее дух, как честной и больной женщины, умел преодолевать это впечатление, и она продолжала жить с некоторой тщеславной надменностью, с целомудренной женской гордостью, утешая себя тем, что, будучи слабой и обремененной страданиями, она все же превосходила других.

De las cerradas y silenciosas casas salía el hálito de la crápula barata, ruidosa y sin disfraz: un olor de carne adobada y putrefacta, de vino y de sudor.

Из закрытых и безмолвных домов доносилось дыхание дешевого, шумного и неприкрытого разврата: запах маринованного и гнилого мяса, вина и пота.

Por las rendijas de las puertas parecía escapar la respiración entrecortada y brutal del sueño aplastante después de una noche de caricias y caprichos amorosos de borracho.

Сквозь щели в дверях, казалось, вырывалось прерывистое и жестокое дыхание сдавливающего сна после ночи ласк и пьяных любовных прихотей.

Pepeta oyó que la llamaban.

Пепета слышала, как они звали её.

En la puerta de una escalerilla le hacía señas una buena moza, despechugada, fea, sin otro encanto que el de una juventud próxima a desaparecer: los ojos húmedos, el moño torcido, y en las mejillas manchas de colorete de la noche anterior: una caricatura, un payaso del vicio.

У дверей небольшой лестницы его манила красивая, с глубоким декольте, некрасивая девушка, лишенная всякого очарования, кроме юноши, готового исчезнуть: глаза ее были влажными, волосы растрепанными, а на щеках — следы румян с прошлой ночи: карикатура, клоун порока.

La labradora, apretando los labios con un mohín de orgullo y desdén para que las distancias quedasen bien marcadas, comenzó a ordeñar las ubres de la Rocha dentro del jarro que le presentaba la moza. Esta no quitaba la vista de la labradora.

Крестьянка, сжав губы в презрительной усмешке, чтобы подчеркнуть расстояние между ними, начала доить Роху в кувшин, который ей протянула молодая женщина. Молодая женщина не отрывала глаз от крестьянки.

-¡Pepeta! -dijo con voz indecisa, como si no tuviese la certeza de que era ella misma.

"Пепета!" — пробормотала она нерешительным голосом, словно не была уверена, что это действительно она.

Levantó su cabeza Pepeta; fijó por primera vez sus ojos en la mujerzuela, y también pareció dudar.

Пепета подняла голову; она впервые устремила взгляд на блудницу, и та тоже, казалось, колебалась.

-¡Rosario!... ¿Eres tú?

— Росарио!... Это ты?

Sí, ella era: lo afirmaba con tristes movimientos de cabeza. Y Pepeta, inmediatamente, manifestó su asombro. ¡Ella allí!... ¡Hija de unos padres tan honrados!... ¡Qué vergüenza, Señor!...

Да, это была она: она подтвердила это печальными кивками. И Пепета тут же выразила свое изумление. Вот она!... Дочь таких почтенных родителей!... Какой позор, Господи!

La ramera, por costumbre del oficio, intentó acoger con cínica sonrisa, con el gesto escéptico del que conoce el secreto de la vida y no cree en nada, las exclamaciones de la escandalizada labradora.

Проститутка, как обычно, пыталась отвечать на возмущенные возгласы крестьянки циничной улыбкой и скептическим жестом человека, знающего тайны жизни и ни во что не верящего.

Pero la mirada fija de los ojos claros de Pepeta acabó por avergonzarla, Y bajó la cabeza como si fuese a llorar.

Но пристальный, ясный взгляд Пепеты в итоге смутил ее, и она опустила голову, словно вот-вот расплачется.

No, ella no era mala; había trabajado en las fábricas, había servido a una familia como doméstica; pero al fin sus hermanas le dieron el empleo, cansadas de sufrir hambre; y allí estaba, recibiendo unas veces cariño y otras bofetadas, hasta que reventase para siempre.

Нет, она не была плохой; она работала на фабриках, прислуживала семье в качестве домашней прислуги; но в конце концов сестры отдали ей эту работу, устав от голода; и вот она там, иногда получая ласку, а иногда пощечины, пока не лопнула от негодования.

Era natural: donde no hay padre y madre, la familia termina así. De todo tenía la culpa el amo de la tierra, aquel don Salvador, que de seguro ardía en los infiernos. ¡Ah ladrón!... ¡Y cómo había perdido a toda una familia!

Это было вполне естественно: где нет отца и матери, там семья оказывается в таком положении. Во всем виноват помещик, этот Дон Сальвадор, который, несомненно, горел в аду. Ах, вор!... И как он потерял целую семью!

Pepeta olvidó su actitud fría y reservada para unirse a la indignación de la muchacha. Verdad, todo verdad; aquel tío avaro tenía la culpa. La huerta entera lo sabía. ¡Válgame Dios, y cómo se pierde una casa! ¡Tan bueno que era el pobre tío Barret!

Пепета забыла о своей холодной, замкнутой манере поведения и разделила негодование девушки. Это была правда, абсолютная правда; виноват был этот скупой дядя. Весь сад это знал. Боже мой, как может дом прийти в упадок! Бедный дядя Баррет был таким хорошим человеком!

¡Si levantara la cabeza y viese a sus hijas!... Ya sabían en la huerta que el pobre padre había muerto en el presidio de Ceuta hacía dos años; Y en cuanto a la madre, la infeliz vieja había acabado de padecer en una cama del hospital.

Если бы только она могла поднять голову и увидеть своих дочерей!… В саду уже знали, что бедный отец умер в тюрьме Сеуты два года назад; а что касается матери, то несчастная старушка только что закончила страдать в больничной койке.

¡Las vueltas que da el mundo en diez años! ¿Quién les hubiese dicho a ella y a sus hermanas, acostumbradas a vivir en su casa como reinas, que acabarían de aquel modo? ¡Señor! ¡Señor! ¡Libradnos de una mala persona!...

Как же мир изменился за десять лет! Кто бы мог подумать, что она и её сёстры, привыкшие жить как королевы в своём доме, закончат вот так? Господи! Господи! Избавь нас от такого злого человека!

Rosario se animó con la conversación; parecía rejuvenecerse junto a esta amiga de la niñez. Sus ojos, antes mortecinos, chispearon al recordar el pasado. ¿Y su barraca? ¿Y las tierras? Seguían abandonadas, ¿verdad?...

В ходе разговора Розарио оживилась; казалось, в компании этой подруги детства она помолодела. Ее глаза, прежде безжизненные, заблестели, когда она вспомнила прошлое. А ее хижина? А земля? Она ведь все еще была заброшена, не так ли?...

Esto le gustaba: ¡que reventasen, que se hiciesen la santísima los hijos del pillo don Salvador!... Era lo único que podía consolarla.

Вот что ей нравилось: чтобы они лопнули, чтобы сыновья этого негодяя Дона Сальвадора изображали святых!… Это было единственное, что могло ее утешить.

Estaba muy agradecida a Pimentó y a todos los de allá, porqúe habían impedido que otros entrasen a trabajar lo que de derecho pertenecía a su familia. Y si alguien quería apoderarse de aquello, entonces bien sabido era el remedio... ¡Pum!

Она была очень благодарна Пименто и всем, кто там работал, потому что они помешали другим завладеть тем, что по праву принадлежало её семье. А если кто-то и пытался захватить это, то прекрасно знал, как это сделать... Бах!

Un escopetazo de los que deshacen la cabeza.

Выстрел из дробовика, который снесёт вам голову.

La moza se enardecía; brillaban en sus ojos chispas de ferocidad.

Девушка всё больше приходила в ярость; в её глазах сверкали искры свирепости.

Resucitaba dentro de la ramera, pasiva bestia acostumbrada a los golpes, la hija de la huerta, que desde que nace ve la escopeta colgada detrás de la puerta, y en las festividades aspira con delicia el humo de la pólvora.

Она воскресла внутри блудницы, пассивного зверя, привыкшего к ударам, дочери садовода, которая с рождения видит ружье, висящее за дверью, и в праздники с удовольствием вдыхает дым пороха.

Después de hablar del triste pasado, la curiosidad despierta de Rosario fué preguntando por todos los de allá, y acabó en Pepeta. ¡Pobrecita! Bien se veía que no era feliz.

После разговора о печальном прошлом любопытство Розарио заставило ее расспросить всех присутствующих, и в итоге она заговорила о Пепете. Бедняжка! Было ясно, что она несчастлива.

Joven aún, sólo revelaban su edad aquellos ojazos claros de virgen, inocentes y tímidos. El cuerpo, un puro esqueleto; y en el rubio, de un color de mazorca tierna, aparecían ya las canas a puñados antes de los treinta años.

Ещё совсем юная, она была близка к совершеннолетию, и лишь ясные, невинные и застенчивые глаза, словно глаза девственницы, выдавали её возраст. Тело её было похоже на скелет; а в её светлых волосах, цвета нежной кукурузы, ещё до тридцати лет начали появляться седые пряди.

¿Qué vida le daba Pimentó? ¿Siempre tan borracho y huyendo del trabajo? Ella se lo había buscado, casándose contra los consejos de todo el mundo.

Какую жизнь ей устроил Пименто? Вечно пьяная и убегающая с работы? Она сама навлекла на себя это, выйдя замуж вопреки всеобщим советам.

Buen mozo, eso sí; le temblaban todos en la taberna de Copa, los domingos por la tarde, cuando jugaba al truco con los más guapos de la huerta; pero en casa debía de ser un marido insufrible... Aunque, bien mirado, todos los hombres eran iguales.

Он был красавцем, это точно; все дрожали в таверне «Копа» по воскресным вечерам, когда он играл в труко с самыми красивыми парнями в городе; но дома он, должно быть, был невыносимым мужем... Хотя, если подумать, все мужчины одинаковы.

¡Si lo sabría ella! Unos perros que no valían la pena de mirarlos. ¡Hija, y qué desmejorada estaba la pobre Pepeta!...

Если бы она только знала! Собаки, на которых и смотреть не стоило. А бедная Пепета выглядела такой нездоровой!

Un vozarrón de marimacho bajó como un trueno por el hueco de la escalerilla.

Громкий, мальчишеский голос сотряс лестничную клетку, словно гром.

-¡Elisa!... Sube pronto la leche. El señor está esperando.

«Элиза!... Принеси молоко скорее. Джентльмен ждет».

Rosario empezó a reír de ella misma. Ahora se llamaba Elisa. ¿No lo sabía? Era exigencia del oficio cambiar el nombre, así como hablar con acento andaluz. Y remedaba con rústica gracia la voz del marimacho invisible.

Розарио начала смеяться над собой. Теперь ее звали Элиза. Разве она не знала? Смена имени была обязательным условием работы, как и умение говорить с андалузским акцентом. И она имитировала голос невидимой девчонки-сорванки с деревенским обаянием.