Ağ gecələr

Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть тогда, когда мы молоды, любезный читатель.

Ecazkar bir gecə idi, elə bir gecə ki, bəlkə də yalnız biz cavan olanda olur, əziz oxucu.

Небо было такое звездное, такое светлое небо, что взглянув на него, невольно нужно было спросить себя неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди?

Göy elə ulduzlu, elə aydın idi ki, ona baxanda insan istər-istəməz özündən soruşmalı olurdu: məgər belə bir göyün altında cürbəcür acıqlı, şıltaq adamlar yaşaya bilərmi?

Это тоже молодой вопрос, любезный читатель, очень молодой, но пошли его вам господь чаще на душу!.. Говоря о капризных и разных сердитых господах, я не мог не припомнить и своего благонравного поведения во весь этот день.

Bu da cavan sualdır, əziz oxucu, çox cavan sualdır, amma qoy Allah onu tez-tez sizin qəlbinizə salsın!.. Şıltaq və cürbəcür acıqlı cənablardan danışarkən bütün o gün özümü necə nümunəvi apardığımı da yada salmaya bilmədim.

С самого утра меня стала мучить какая-то удивительная тоска. Мне вдруг показалось, что меня, одинокого, все покидают и что все от меня отступаются. Оно, конечно, всякий вправе спросить: кто же эти все?

Səhər tezdən məni qəribə bir qüssə üzməyə başladı. Birdən mənə elə gəldi ki, tənha qalmış məni hamı atıb gedir, hamı məndən üz döndərir. Əlbəttə, hər kəs soruşmağa haqlıdır: bəs bu hamı kimdir?

потому что вот уже восемь лет, как я живу в Петербурге, и почти ни одного знакомства не умел завести Но к чему мне знакомства?

çünki artıq səkkiz ildir ki, Peterburqda yaşayıram və demək olar ki, bir nəfərlə də tanışlıq qura bilməmişəm. Amma tanışlıq mənim nəyimə lazımdır?

Мне и без того знаком весь Петербург; вот почему мне и показалось, что меня все покидают, когда весь Петербург поднялся и вдруг уехал на дачу.

Mənə onsuz da bütün Peterburq tanışdır; elə buna görə də bütün Peterburq yerindən qalxıb birdən bağlara köçəndə mənə elə gəldi ki, hamı məni atıb gedir.

Мне страшно стало оставаться одному, и целых три дня я бродил по городу в глубокой тоске, решительно не понимая, что со мной делается.

Tək qalmaq mənə qorxulu gəldi və düz üç gün dərin bir qüssə içində şəhəri dolaşdım, başıma nə gəldiyini heç cür anlamadan.

Пойду ли на Невский, пойду ли в сад, брожу ли по набережной — ни одного лица из тех, кого привык встречать в том же месте, в известный час целый год. Они, конечно, не знают меня, да я-то их знаю.

Nevskiyə də çıxsam, parka da getsəm, sahil boyunca da gəzsəm, bütün il boyu eyni yerdə, müəyyən saatda görməyə öyrəşdiyim adamların heç birinin üzünə rast gəlmirəm. Onlar, əlbəttə, məni tanımırlar, amma mən ki onları tanıyıram.

Я коротко их знаю; я почти изучил их физиономии — и любуюсь на них, когда они веселы, и хандрю, когда они затуманятся. Я почти свел дружбу с одним старичком, которого встречаю каждый божий день, в известный час, на Фонтанке.

Onları yaxından tanıyıram; sifətlərini az qala əzbərləmişəm: şən olanda onlara baxıb fərəhlənirəm, qaşqabaqları tutulanda mən də darıxıram. Hər Allahın günü, müəyyən saatda Fontankada rastlaşdığım bir qocayla az qala dostluq da qurmuşam.

Физиономия такая важная, задумчивая; всё шепчет под нос и махает левой рукой, а в правой у него длинная сучковатая трость с золотым набалдашником. Даже он заметил меня и принимает во мне душевное участие.

Sifəti çox təmkinli, fikirlidir; həmişə burnunun altında nəsə pıçıldayır, sol əlini yelləyir, sağ əlində isə qızıl başlıqlı uzun, düyünlü bir əsa olur. Hətta o da məni sezib və mənə ürəkdən rəğbət bəsləyir.

Случись, что я не буду в известный час на том же месте Фонтанки, я уверен, что на него нападет хандра. Вот отчего мы иногда чуть не кланяемся друг с другом, особенно когда оба в хорошем расположении духа.

Əgər təsadüfən mən müəyyən saatda Fontankanın həmin yerində olmasam, əminəm ki, onu qüssə basar. Elə buna görə də bəzən, xüsusən ikimizin də kefi kök olanda, az qala bir-birimizə baş əyirik.

Намедни, когда мы не видались целые два дня и на третий день встретились, мы уже было и схватились за шляпы, да благо опомнились вовремя, опустили руки и с участием прошли друг подле друга. Мне тоже и дома знакомы.

Bu yaxınlarda düz iki gün görüşmədik, üçüncü gün rastlaşanda artıq əlimizi şlyapalarımıza atmışdıq ki, xoşbəxtlikdən vaxtında özümüzə gəldik, əllərimizi aşağı saldıq və bir-birimizin yanından rəğbətlə keçib getdik. Evlər də mənə tanışdır.

Когда я иду, каждый как будто забегает вперед меня на улицу, глядит на меня во все окна и чуть не говорит: «Здравствуйте; как ваше здоровье? и я, слава богу, здоров, а ко мне в мае месяце прибавят этаж». Или: «Как ваше здоровье?

Mən yolla gedəndə hər biri sanki məndən qabağa qaçıb küçəyə çıxır, bütün pəncərələrindən mənə baxır və az qala deyir: «Salam; kefiniz necədir? Mən də, şükür Allaha, sağ-salamatam, may ayında üstümə bir mərtəbə də artıracaqlar». Yaxud: «Kefiniz necədir?

а меня завтра в починку». Или: «Я чуть не сгорел и притом испугался» и т. д. Из них у меня есть любимцы, есть короткие приятели; один из них намерен лечиться это лето у архитектора.

məni isə sabah təmirə qoyurlar». Yaxud: «Az qala yanmışdım, özü də bərk qorxdum» və s. Onların arasında sevimlilərim var, yaxın dostlarım var; onlardan biri bu yay memarın yanında müalicə olunmaq fikrindədir.

Нарочно буду заходить каждый день, чтоб не залечили как-нибудь, сохрани его господи!.. Но никогда не забуду истории с одним прехорошеньким светло-розовым домиком.

Hər gün qəsdən baş çəkəcəyəm ki, birdən müalicə adı ilə onu məhv etməsinlər, Allah özü saxlasın!.. Amma çox qəşəng, açıq çəhrayı bir evciklə bağlı əhvalatı heç vaxt unutmayacağam.

Это был такой миленький каменный домик, так приветливо смотрел на меня, так горделиво смотрел на своих неуклюжих соседей, что мое сердце радовалось, когда мне случалось проходить мимо.

Elə şirin, daş evcik idi, mənə elə mehriban baxırdı, yöndəmsiz qonşularına elə qürurla baxırdı ki, yanından keçəndə ürəyim fərəhlənirdi.

Вдруг, на прошлой неделе, я прохожу по улице и, как посмотрел на приятеля — слышу жалобный крик: «А меня красят в желтую краску!» Злодеи! варвары! они не пощадили ничего: ни колонн, ни карнизов, и мой приятель пожелтел, как канарейка.

Birdən, keçən həftə küçədən keçirəm, dostuma baxan kimi yanıqlı bir fəryad eşidirəm: «Məni sarı rəngə boyayırlar!» Əclaflar! vəhşilər! heç nəyə rəhm etmədilər: nə sütunlara, nə karnizlərə, dostum da kanareyka kimi saraldı.

У меня чуть не разлилась желчь по этому случаю, и я еще до сих пор не в силах был повидаться с изуродованным моим бедняком, которого раскрасили под Цвет поднебесной империи.

Bu hadisədən az qala ödüm dağılacaqdı və hələ indiyədək Səmavi imperiyanın rənginə boyanmış, eybəcər hala salınmış yazığımı görməyə gücüm çatmayıb.

Итак, вы понимаете, читатель, каким образом я знаком со всем Петербургом.

Beləliklə, başa düşürsünüz, oxucu, mən bütün Peterburqla necə tanışam.

Я уже сказал, что меня целые три дня мучило беспокойство, покамест я догадался о причине его. И на улице мне было худо (того нет, этого нет, куда делся такой-то?) — да и дома я был сам не свой. Два вечера добивался я: чего недостает мне в моем углу?

Artıq dedim ki, səbəbini anlayana qədər düz üç gün məni bir narahatlıq üzürdü. Küçədə də özümü pis hiss edirdim (o yoxdur, bu yoxdur, filankəs hara yoxa çıxıb?), evdə də özümdə deyildim. İki axşam başa düşməyə çalışdım: öz küncümdə mənə nə çatmır?

отчего так неловко было в нем оставаться?

niyə orada qalmaq mənə bu qədər ağır gəlirdi?

— и с недоумением осматривал я свои зеленые закоптелые стены, потолок, завешанный паутиной, которую с большим успехом разводила Матрена, пересматривал всю свою мебель, осматривал каждый стул, думая, не тут ли беда?

və çaşqınlıqla yaşıl, hisli divarlarıma, Matryonanın böyük müvəffəqiyyətlə artırdığı hörümçək toru ilə örtülmüş tavana baxır, bütün mebelimi gözdən keçirir, hər stula baxıb düşünürdüm: bəlkə bəla buradadır?

(потому что коль у меня хоть один стул стоит не так, как вчера стоял, так я сам не свой) смотрел за окно, и всё понапрасну... нисколько не было легче!

(çünki evimdə bircə stul da dünən durduğu kimi durmursa, özümü itirirəm) pəncərədən çölə baxırdım, hamısı da boş yerə... zərrə qədər də yüngülləşmədi!

Я даже вздумал было призвать Матрену и тут же сделал ей отеческий выговор за паутину и вообще за неряшество; но она только посмотрела на меня в удивлении и пошла прочь, не ответив ни слова, так что паутина еще до сих пор благополучно висит на месте.

Hətta Matryonanı çağırmaq fikrinə düşdüm və elə oradaca hörümçək toruna və ümumiyyətlə səliqəsizliyinə görə ona atalıq məzəmməti etdim; amma o, yalnız təəccüblə üzümə baxdı və bir kəlmə də cavab vermədən çıxıb getdi, belə ki, hörümçək toru hələ də öz yerində sağ-salamat asılı qalıb.

Наконец я только сегодня поутру догадался, в чем дело. Э! да веды они от меня удирают на дачу! Простите за тривиальное словцо, но мне было не до высокого слога...

Nəhayət, yalnız bu səhər məsələnin nə yerdə olduğunu anladım. Eh! axı onlar məndən əkilib bağlara gedirlər! Bu bayağı sözə görə bağışlayın, amma o dəm yüksək üsluba halım yox idi...

потому что ведь всё, что только ни было в Петербурге, или переехало, или переезжало на дачу; потому что каждый почтенный господин солидной наружности, нанимавший извозчика, на глаза мои, тотчас же обращался в почтенного отца семейства, который после обыденных должностных занятий отправляется налегке в недра своей фамилии, на дачу потому что у каждого прохожего был теперь уже совершенно особый вид, который чуть-чуть не говорил всяком встречному: «Мы, господа, здесь только так, мимоходом, а вот через два часа мы уедем на дачу».

çünki Peterburqda nə vardısa, ya bağlara köçmüşdü, ya da köçməkdə idi; çünki faytonçu tutan hər bir hörmətli, görkəmli cənab gözümün önündə dərhal hörmətli bir ailə başçısına çevrilirdi; o, gündəlik qulluq işlərindən sonra yüngülcə ailəsinin qoynuna, bağa yollanırdı; çünki yoldan keçən hər kəsin indi tamamilə özünəməxsus bir görkəmi var idi və bu görkəm qarşısına çıxan hər kəsə az qala deyirdi: «Cənablar, biz burada elə-belə, yolüstüyük, iki saatdan sonra isə bağa gedəcəyik».

Отворялось ли окно, по которому побарабанили сначала тоненькие, белые как сахар пальчики, и высовывалась головка хорошенькой девушки, подзывавшей разносчика с горшками цветов, — мне тотчас же, тут же представлялось, что эти цветы только так покупаются, то есть вовсе не для того, чтоб наслаждаться весной и цветами в душной городской квартире, а что вот очень скоро все переедут на дачу и цветы с собою увезут.

Əvvəlcə şəkər kimi ağ, incə barmaqların döyəclədiyi bir pəncərə açılırdımı, oradan gül dibçəkləri satan alverçini çağıran qəşəng bir qızın başı görünürdümü, mən dərhal, elə oradaca təsəvvür edirdim ki, bu güllər elə-belə alınır, yəni heç də havasız şəhər mənzilində baharın və güllərin ləzzətini çəkmək üçün yox, çünki tezliklə hamı bağa köçəcək və gülləri də özü ilə aparacaq.

Мало того, я уже сделал такие успех в своем новом, особенном роде открытий, что уже мог безошибочно, по одному виду, обозначить, на какой кто даче живет.

Bu azmış kimi, öz yeni, xüsusi kəşflər sahəmdə elə müvəffəqiyyətlər qazanmışdım ki, artıq kimin hansı bağda yaşadığını yalnız görkəmindən səhvsiz deyə bilirdim.

Обитатели Каменного и Аптекарского островов или Петергофской дороги отличались изученным изяществом приемов, щегольскими летними костюмами и прекрасными экипажами, в которых они приехали в гор Жители Парголова и там, где подальше, с первого взгляда «внушали» своим благоразумием и солидностью; посетитель Крестовского острова отличался невозмутимо-веселым видом.

Kamennı və Aptekarski adalarının, yaxud Peterhof yolunun sakinləri öyrənilmiş zərif rəftarları, dəbli yay geyimləri və şəhərə gəldikləri gözəl karetaları ilə seçilirdilər. Parqolovonun və daha uzaq yerlərin sakinləri ilk baxışdan ağılları və ağır-başlılıqları ilə «təsir bağışlayırdılar»; Krestovski adasına gələnlər isə sarsılmaz şən görkəmləri ilə fərqlənirdilər.

Удавалось ли мне встретить длинную процессию ломовых извозчиков, лениво шедших с возжами в руках подле возов, нагруженных целыми горами всякой мебели, столов, стульев, диванов турецких и нетурецких и прочим домашним скарбом, на котором, сверх всего этого, зачастую восседала, на самой вершине воза, щедушная кухарка, берегущая барское добро как зеницу ока; смотрел ли я на тяжело нагруженные домашнею утварью лодки, скользившие по Неве иль Фонтанке, до Черной речки иль островов, — воза и лодки удесятерялись, усотерялись в глазах моих; казалось, всё поднялось и поехало, всё переселялось целыми караванами на дачу; казалось, весь Петербург грозил обратиться в пустыню, так что наконец мне стало стыдно, обидно и грустно: мне решительно некуда и незачем было ехать на дачу.

Uzun bir karvana rast gəlirdimmi: yük arabaçıları əllərində cilov, hər cür mebellə, stollarla, stullarla, türk və qeyri-türk divanları və başqa ev əşyaları ilə dağ kimi yüklənmiş arabaların yanınca tənbəl-tənbəl addımlayırdılar, bütün bunların üstündə də, arabanın lap təpəsində, çox vaxt ağasının malını göz bəbəyi kimi qoruyan cılız bir aşbaz qadın otururdu; Neva ilə, ya Fontanka ilə Çornaya reçkaya, ya da adalara doğru süzən, ev əşyası ilə ağzına qədər yüklənmiş qayıqlara baxırdımmı, arabalar da, qayıqlar da gözümün önündə on qat, yüz qat artırdı; elə gəlirdi ki, hər şey qalxıb yola düşüb, hər şey bütöv karvanlarla bağlara köçür; elə gəlirdi ki, bütün Peterburq səhraya dönmək üzrədir, belə ki, axırda mən utandım, incidim, qəmləndim: bağa getməyə nə yerim vardı, nə də səbəbim.

Я готов был уйти с каждым возом, уехать с каждым господином почтенной наружности, нанимавшим извозчика; но ни один, решительно никто не пригласил меня; словно забыли меня, словно я для них был и в самом деле чужой!

Hər araba ilə getməyə, faytonçu tutan hər bir hörmətli, görkəmli cənabla yola düşməyə hazır idim; amma heç biri, qətiyyən heç kəs məni dəvət etmədi; sanki məni unutmuşdular, sanki mən onlar üçün doğrudan da yad idim!

Я ходил много и долго, так что уже совсем успел, по своему обыкновению; забыть, где я, как вдруг очутился у заставы.

Çox və uzun gəzdim, adətim üzrə harada olduğumu artıq tamamilə unutmuşdum ki, birdən özümü şəhər zastavasının yanında gördüm.

Вмиг мне стало весело, и я шагнул за шлагбаум, пошел между засеянных полей и лугов, не слышал усталости, но чувствовал только всем составом своим, что какое-то бремя спадает с души моей.

Bir anda kefim açıldı, şlaqbaumu keçdim, əkin sahələri və çəmənlər arasında getdim, yorğunluq duymurdum, yalnız bütün varlığımla hiss edirdim ki, qəlbimdən hansısa bir yük düşür.

Все проезжие смотрели на меня так приветливо, что решительно чуть не кланялись; все были так рады чему-то, все до одного курили сигары. И я был рад, как еще никогда со мной не случалось.

Yoldan ötənlərin hamısı mənə elə mehriban baxırdı ki, az qala, düzü, baş əyirdilər; hamı nəyəsə elə sevinirdi, hamısı, bir nəfər də istisnasız, siqar çəkirdi. Mən də elə sevinirdim ki, ömrümdə belə sevinməmişdim.

Точно я вдруг очутился в Италии, — так сильно поразила природа меня, полубольного горожанина, чуть не задохнувшегося в городских стенах.

Elə bil birdən İtaliyaya düşmüşdüm: şəhər divarları arasında az qala boğulan, yarıxəstə bir şəhərli olan məni təbiət bu qədər heyran etmişdi.

Есть что-то неизъяснимо трогательное в нашей петербургской природе, когда она, с наступлением весны, вдруг выкажет всю мощь свою, все дарованные ей небом силы опушится, разрядится, упестрится цветами...

Bizim Peterburq təbiətində izaholunmaz dərəcədə təsirli bir şey var: bahar gələndə o, birdən bütün qüdrətini, göyün ona bəxş etdiyi bütün qüvvəni üzə çıxarır, yarpaqlanır, bəzənir, güllərlə rəngarəng olur...

Как-то не вольно напоминает она мне ту девушку, чахлую и хворую на которую вы смотрите иногда с сожалением, иногда с какою-то сострадательною любовью, иногда же просто не замечаете ее, но которая вдруг, на один миг, как-то нечаянно сделается неизъяснимо, чудно прекрасною, а вы пораженный, упоенный, невольно спрашиваете себя: какая сила заставила блистать таким огнем эти грустные, задумчивые глаза?

O, istər-istəməz mənə o solğun, xəstəhal qızı xatırladır ki, ona gah təəssüflə, gah bir növ mərhəmətli məhəbbətlə baxırsınız, gah da sadəcə onu görmürsünüz; amma o, birdən, bir anlığa, necəsə gözlənilmədən izaholunmaz dərəcədə, möcüzəli dərəcədə gözəlləşir, siz isə heyrətə gəlmiş, məst olmuş halda istər-istəməz özünüzdən soruşursunuz: hansı qüvvə bu qəmli, fikirli gözləri belə bir odla parlatdı?

что вызвало кровь на эти бледные, похудевшие щеки? что облило страстью эти нежные черты лица? отчего так вздымается эта грудь?

bu solğun, arıqlamış yanaqlara qanı nə gətirdi? bu zərif cizgiləri ehtirasla nə yudu? bu sinə niyə belə qalxıb enir?

что так внезапно вызвало силу, жизнь и красоту на лицо бедной девушки, заставило его заблистать такой улыбкой, оживиться таким сверкающим, искрометным смехом? Вы смотрите кругом, вы кого-то ищете, вы догадываетесь...

yazıq qızın sifətinə qüvvəti, həyatı və gözəlliyi birdən-birə nə gətirdi, onu belə bir təbəssümlə parlatdı, belə bir parıltılı, qığılcımlı gülüşlə canlandırdı? Ətrafa baxırsınız, kimisə axtarırsınız, nəyisə təxmin edirsiniz...

Но миг проходит, и, может быть, назавтра же вы встретите опять тот же задумчивый и рассеянный взгляд, как и прежде, то же бледное лицо, ту же покорность и робость в движениях и даже раскаяние, даже следы какой-то мертвящей тоски и досады за минутное увлечение...

Amma an keçir və bəlkə də elə ertəsi gün yenə əvvəlki kimi həmin fikirli, dalğın baxışla, həmin solğun sifətlə, hərəkətlərindəki həmin itaətkarlıq və ürkəkliklə, hətta peşmançılıqla, hətta bir anlıq coşqunluğa görə hansısa öldürücü qüssənin və təəssüfün izləri ilə qarşılaşacaqsınız...

И жаль вам, что так скоро, так безвозвратно завяла мгновенная красота, что так обманчиво и напрасно блеснула она перед вами, — жаль оттого, что даже полюбить ее вам не было времени...

Və heyfsilənirsiniz ki, bu ani gözəllik belə tez, belə birdəfəlik soldu, gözünüzün qabağında belə aldadıcı, belə boş yerə parlayıb söndü; heyfsilənirsiniz, çünki onu sevməyə belə vaxtınız olmadı...

А все-таки моя ночь была лучше дня! Вот как это было:

Hər halda mənim gecəm gündüzümdən yaxşı idi! Bax, belə oldu:

Я пришел назад в город очень поздно, и уже пробило десять часов, когда я стал подходить к квартире. Дорога моя шла по набережной канала, на которой в этот час не встретишь живой души. Правда, я живу в отдаленнейшей части города.

Şəhərə çox gec qayıtdım, mənzilimə yaxınlaşanda artıq saat onu vurmuşdu. Yolum kanalın sahili ilə keçirdi, bu saatda orada bir canlı ruha rast gəlməzsən. Doğrudur, mən şəhərin ən ucqar hissəsində yaşayıram.

Я шел и пел, потому что, когда я счастлив, я непременно мурлыкаю что-нибудь про себя, как и всякий счастливый человек, у которого нет ни друзей, ни добрых знакомых и которому в радостную минуту не с кем разделить свою радость.

Gedir və oxuyurdum, çünki xoşbəxt olanda mütləq özlüyümdə nəsə zümzümə edirəm, necə ki, nə dostu, nə yaxşı tanışı olan, sevincli anında sevincini bölüşməyə kimsəsi olmayan hər bir xoşbəxt adam edir.

Вдруг со мной случилось самое неожиданное приключение.

Birdən başıma ən gözlənilməz bir macəra gəldi.

В сторонке, прислонившись к перилам канала, стояла женщина; облокотившись на решетку, она, по-видимому, очень внимательно смотрела на мутную воду канала. Она была одета в премиленькой желтой шляпке и в кокетливой черной мантильке.

Bir kənarda, kanalın məhəccərinə söykənib bir qadın dayanmışdı; dirsəklərini barmaqlığa dayayıb, görünür, kanalın bulanıq suyuna çox diqqətlə baxırdı. Başında çox qəşəng sarı bir şlyapa, əynində nazlı qara bir mantilya var idi.

«Это девушка, и непременно брюнетка», — подумал я. Она, кажется, не слыхала шагов моих, даже не шевельнулась, когда я прошел мимо, затаив дыхание и с сильно забившимся сердцем. «Странно!

«Bu, qızdır, həm də mütləq qarabuğdayıdır», deyə düşündüm. Deyəsən, o, ayaq səslərimi eşitmədi, nəfəsimi içimə çəkib, ürəyim bərk döyünə-döyünə yanından keçəndə heç tərpənmədi də. «Qəribədir!

— подумал я, — верно, она о чем-нибудь очень задумалась», и вдруг я остановился как вкопанный. Мне послышалось глухое рыдание. Да! я не обманулся: девушка плакала, и через минуту еще и еще всхлипывание. Боже мой! У меня сердце сжалось.

— deyə düşündüm, — yəqin, nə barədəsə çox fikrə gedib», və birdən yerimdə donub qaldım. Qulağıma boğuq bir hıçqırıq dəydi. Bəli! aldanmamışdım: qız ağlayırdı, bir dəqiqə sonra yenə, yenə hıçqırdı. İlahi! Ürəyim sıxıldı.

И как я ни робок с женщинами, но ведь это была такая минута!.. Я воротился, шагнул к ней и непременно бы произнес: «Сударыня!» — если б только не знал, что это восклицание уже тысячу раз произносилось во всех русских великосветских романах.

Qadınlar qarşısında nə qədər ürkək olsam da, axı elə bir an idi!.. Geri döndüm, ona tərəf addım atdım və mütləq «Xanım!» deyəcəkdim, əgər bu nidanın bütün rus yüksək cəmiyyət romanlarında artıq min dəfə səsləndiyini bilməsəydim.

Это одно и остановило меня. Но покамест я приискивал слово, девушка очнулась, оглянулась, спохватилась, потупилась и скользнула мимо меня по набережной.

Məni yalnız bu saxladı. Amma mən söz axtarınca qız özünə gəldi, çevrilib baxdı, diksindi, gözlərini yerə dikdi və sahil boyunca yanımdan sürüşüb keçdi.

Я тотчас же пошел вслед за ней, но она догадалась, оставила набережную, перешла через улицу и пошла по тротуару. Я не посмел перейти через улицу. Сердце мое трепетало, как у пойманной птички. Вдруг один случай пришел ко мне на помощь.

Mən dərhal onun ardınca getdim, amma o, bunu sezdi, sahildən ayrıldı, küçəni keçib səki ilə getdi. Mən küçəni keçməyə cəsarət etmədim. Ürəyim tora düşmüş quş kimi çırpınırdı. Birdən bir təsadüf köməyimə çatdı.

По той стороне тротуара, недалеко от моей незнакомки, вдруг появился господин во фраке, солидных лет, но нельзя сказать, чтоб солидной походки. Он шел, пошатываясь и осторожно опираясь об стенку.

Səkinin o biri tərəfində, tanımadığım qızdan bir az aralıda birdən fraklı bir cənab peyda oldu; yaşı ağır-başlı olsa da, yerişinə ağır-başlı demək olmazdı. O, səndələyə-səndələyə, ehtiyatla divara söykənə-söykənə gedirdi.

Девушка же шла, словно стрелка, торопливо и робко, как вообще ходят все девушки, которые не хотят, чтоб кто-нибудь вызвался провожать их Ночью домой, и, конечно, качавшийся господин ни за что не догнал бы ее, если б судьба моя не надоумила его поискать искусственных средств.

Qız isə ox kimi, tələsik və ürkək addımlarla gedirdi, gecə heç kəsin onları evə ötürməyə könüllü olmasını istəməyən bütün qızlar adətən belə gedirlər; əlbəttə, səndələyən cənab ona heç vaxt çata bilməzdi, əgər taleyim onun ağlına süni vasitələrə əl atmaq fikri salmasaydı.

Вдруг, не сказав никому ни слова, мой господин срывается с места и летит со всех ног, бежит, догоняя мою незнакомку. Она шла как ветер, но колыхавшийся господин настигал, настиг, девушка вскрикнула — и...

Birdən, heç kəsə bir kəlmə demədən, mənim cənabım yerindən qopur və var gücü ilə uçur, qaçır, tanımadığım qıza çatmağa çalışır. Qız külək kimi gedirdi, amma yırğalanan cənab çatırdı, çatdı, qız qışqırdı və...

я благословляю судьбу за превосходную сучковатую палку, которая случилась на этот раз в моей правой руке.

taleyimə min şükür edirəm ki, bu dəfə sağ əlimdə əla düyünlü bir dəyənək var idi.

Я мигом очутился на той стороне тротуара, мигом незваный господин понял, в чем дело, принял в соображение неотразимый резон, замолчал, отстал и только, когда уже мы были очень далеко, протестовал против меня в довольно энергических терминах.

Bir anda səkinin o biri tərəfində oldum, bir anda da çağırılmamış cənab işin nə yerdə olduğunu anladı, danılmaz dəlili nəzərə aldı, susdu, geri qaldı və yalnız biz artıq çox uzaqlaşanda kifayət qədər kəskin ifadələrlə mənə etiraz etdi.

Но до нас едва долетели слова его.

Amma onun sözləri bizə güclə çatırdı.

— Дайте мне руку, — сказал я моей незнакомке, — и он не посмеет больше к нам приставать.

— Əlinizi verin, — dedim tanımadığım qıza, — o, bir də bizə sataşmağa cəsarət etməz.

Она молча подала мне свою руку, еще дрожавшую от волнения и испуга. О незваный господин! как я благословлял тебя в эту минуту!

O, dinmədən, hələ həyəcandan və qorxudan titrəyən əlini mənə verdi. Ey çağırılmamış cənab! o an sənə necə alqış deyirdim!

Я мельком взглянул на нее: она была премиленькая и брюнетка — я угадал; на ее черных ресницах еще блестели слезинки недавнего испуга или прежнего горя, — не знаю. Но на губах уже сверкала улыбка.

Ona ötəri nəzər saldım: çox qəşəng idi və qarabuğdayı idi, düz tapmışdım; qara kirpiklərində hələ az əvvəlki qorxunun, ya da köhnə dərdin göz yaşları parıldayırdı, bilmirəm. Amma dodaqlarında artıq təbəssüm parlayırdı.

Она тоже взглянула на меня украдкой, слегка покраснела и потупилась.

O da mənə gizlicə baxdı, azca qızardı və gözlərini yerə dikdi.

— Вот видите, зачем же вы тогда отогнали меня? Если б я был тут, ничего бы не случилось...

— Gördünüzmü, onda məni niyə qovdunuz? Mən burada olsaydım, heç nə olmazdı...

— Но я вас не знала: я думала, что вы тоже...

— Axı mən sizi tanımırdım: elə bildim ki, siz də...

— А разве вы теперь меня знаете?

— Bəs indi məgər məni tanıyırsınız?

— Немножко. Вот, например, отчего вы дрожите?

— Bir az. Məsələn, niyə titrəyirsiniz?

— О, вы угадали с первого раза! — отвечал я в восторге, что моя девушка умница: это при красоте никогда не мешает. — Да, вы с первого взгляда угадали, с кем имеете дело.

— Oh, ilk dəfədən tapdınız! — deyə cavab verdim, qızın ağıllı olduğuna vəcdə gələrək: gözəlliyin yanında bu heç vaxt artıq olmaz. — Bəli, ilk baxışdan kiminlə iş tutduğunuzu tapdınız.

Точно, я робок с женщинами, я в волненье, не спорю, не меньше, как были вы минуту назад, когда этот господин испугал вас... Я в каком-то испуге теперь.

Doğrudur, qadınlar qarşısında ürkəyəm, həyəcan içindəyəm, danmıram, bir dəqiqə əvvəl o cənab sizi qorxudanda siz necə idinizsə, ondan az deyil... İndi bir növ qorxu içindəyəm.

Точно сон, а я даже и во сне не гадал, что когда-нибудь буду говорить хоть с какой-нибудь женщиной.

Elə bil yuxudur, mən isə heç yuxuda da ağlıma gətirməzdim ki, nə vaxtsa hansısa bir qadınla danışacağam.

— Как? неужели?..

— Necə? məgər?..

— Да, если рука моя дрожит, то это оттого, что никогда еще ее не обхватывала такая хорошенькая маленькая ручка, как ваша. Я совсем отвык от женщин; то есть я к ним и не привыкал никогда; я ведь один... Я даже не знаю, как говорить с ними.

— Bəli, əgər əlim titrəyirsə, bu ondandır ki, onu hələ heç vaxt sizinki kimi qəşəng, balaca bir əl tutmayıb. Qadınlardan tamam yadırğamışam; yəni heç vaxt onlara öyrəşməmişdim ki; axı mən təkəm... Onlarla necə danışmağı belə bilmirəm.

Вот и теперь не знаю — не сказал ли вам какой-нибудь глупости? Скажите мне прямо; предупреждаю вас, я не обидчив...

Elə indi də bilmirəm: sizə bir axmaqlıq demədim ki? Mənə açıq deyin; sizi xəbərdar edirəm, mən inciyən deyiləm...

— Нет, ничего, ничего; напротив. И если уже вы требуете, чтоб я была откровенна, так я вам скажу, что женщинам нравится такая робость; а если вы хотите знать больше, то и мне она тоже нравится, и я не отгоню вас от себя до самого дома.

— Yox, heç nə, heç nə; əksinə. Madam ki, açıq danışmağımı tələb edirsiniz, onda sizə deyim ki, qadınların belə ürkəklikdən xoşu gəlir; daha çox bilmək istəyirsinizsə, mənim də xoşuma gəlir və sizi lap evə qədər yanımdan qovmayacağam.

— Вы сделаете со мной, — начал я, задыхаясь от восторга, — что я тотчас же перестану робеть, и тогда — прощай все мои средства!..

— Siz mənimlə elə edəcəksiniz ki, — deyə vəcddən nəfəsim kəsilə-kəsilə başladım, — mən dərhal ürkəkliyi tərgidəcəyəm, onda isə əlvida, bütün vasitələrim!..

— Средства? какие средства, к чему? вот это уж дурно.

— Vasitələr? hansı vasitələr, nə üçün? bax, bu artıq pisdir.

— Виноват, не буду, у меня с языка сорвалось; но как же вы хотите, чтоб в такую минуту не было желания...

— Bağışlayın, bir də olmaz, dilimdən qaçdı; amma necə istəyirsiniz ki, belə bir anda insanda bir istək olmasın...

— Понравиться, что ли?

— Xoşa gəlmək istəyi, eləmi?

— Ну да; да будьте, ради бога, будьте добры. Посудите, кто я! Ведь вот уж мне двадцать шесть лет, а я никого никогда не видал. Ну, как же я могу хорошо говорить, ловко и кстати? Вам же будет выгоднее, когда всё будет открыто, наружу...

— Hə də; ancaq, Allah xatirinə, mehriban olun. Bir düşünün, mən kiməm! Axı artıq iyirmi altı yaşım var, amma heç kəsi heç vaxt görməmişəm. Yaxşı, mən necə yaxşı, məharətlə, yerli-yerində danışa bilərəm? Hər şey açıq-aşkar, ortada olsa, sizin üçün daha sərfəli olar...

Я не умею молчать, когда сердце во мне говорит. Ну, да всё равно... Поверите ли, ни одной женщины, никогда, никогда! Никакого знакомства! и только мечтаю каждый день, что наконец-то когда-нибудь я встречу кого-нибудь.

Ürəyim danışanda susa bilmirəm. Eh, nə fərqi var... İnanırsınızmı, bircə qadın da, heç vaxt, heç vaxt! Heç bir tanışlıq! yalnız hər gün xəyal edirəm ki, nəhayət, nə vaxtsa kiməsə rast gələcəyəm.

Ах, если б вы знали, сколько раз я был влюблен таким образом!..

Ah, bilsəydiniz, neçə dəfə belə vurulmuşam!..

— Но как же, в кого же?..

— Bəs necə, kimə?..

— Да ни в кого, в идеал, в ту, которая приснится во сне. Я создаю в мечтах целые романы. О, вы меня не знаете! Правда, нельзя же без того, я встречал двух-трех женщин, но какие они женщины? это всё такие хозяйки, что...

— Heç kimə, bir ideala, yuxuda görünən qadına. Xəyallarımda bütöv romanlar qururam. Oh, siz məni tanımırsınız! Düzdür, onsuz da olmur, iki-üç qadına rast gəlmişəm, amma onlar nə qadındır? hamısı elə ev xanımlarıdır ki...

Но я вас насмешу, я расскажу вам, что несколько раз думал заговорить, так, запросто, с какой-нибудь аристократкой на улице, разумеется, когда она одна; заговорить, конечно, робко, почтительно, страстно; сказать, что погибаю один, чтоб она не отгоняла меня, что нет средства узнать хоть какую-нибудь женщину; внушить ей, что даже в обязанностях женщины не отвергнуть робкой мольбы такого несчастного человека, как я.

Amma sizi güldürəcəyəm, sizə danışacağam ki, bir neçə dəfə küçədə hansısa bir aristokrat xanımla, əlbəttə, o tək olanda, elə-belə, sadəcə söhbətə başlamaq fikrinə düşmüşəm; əlbəttə, ürkək-ürkək, ədəblə, ehtirasla danışım; deyim ki, tək-tənha məhv oluram, məni qovmasın, heç olmasa bir qadını tanımağa yolum yoxdur; onu inandırım ki, mənim kimi bədbəxt bir adamın ürkək yalvarışını rədd etməmək hətta qadının borcudur.

Что, наконец, и всё, чего я требую, состоит в том только, чтоб сказать мне какие-нибудь два слова братские, с участием, не отогнать меня с первого шага, поверить мне на слово, выслушать, что я буду говорить, посмеяться надо мной, если угодно, обнадежить меня, сказать мне два слова, только два слова, потом пусть хоть мы с ней никогда не встречаемся!..

Və nəhayət, bütün istədiyim yalnız ondan ibarətdir ki, mənə qardaşcasına, rəğbətlə bir-iki kəlmə desin, ilk addımdaca məni qovmasın, sözümə inansın, deyəcəklərimi dinləsin, istəsə, mənə gülsün, mənə ümid versin, mənə iki kəlmə desin, yalnız iki kəlmə, sonra qoy heç vaxt görüşməyək də!..

Но вы смеетесь... Впрочем, я для того и говорю...

Amma siz gülürsünüz... Əslində, elə bunun üçün danışıram...

— Не досадуйте; я смеюсь тому, что вы сами себе враг, и если б вы попробовали, то вам бы и удалось, может быть, хоть бы и на улице дело было; чем проще, тем лучше...

— Acıqlanmayın; ona gülürəm ki, siz öz-özünüzün düşmənisiniz; əgər yoxlasaydınız, bəlkə də alınardı, hətta iş küçədə olsa belə; nə qədər sadə, o qədər yaxşı...

Ни одна добрая женщина, если только она не глупа или особенно не сердита на что-нибудь в ту минуту, не решилась бы отослать вас без этих двух слов, которых вы так робко вымаливаете... Впрочем, что я! конечно, приняла бы вас за сумасшедшего.

Heç bir mehriban qadın, əgər axmaq deyilsə, yaxud o an nəyəsə xüsusilə hirslənməyibsə, belə ürkək-ürkək yalvardığınız o iki kəlməni əsirgəyib sizi geri qaytarmağa ürək eləməzdi... Amma mən nə danışıram! əlbəttə, sizi dəli hesab edərdi.

Я ведь судила по себе. Сама-то я много знаю, как люди на свете живут!

Axı mən özümə görə mühakimə edirdim. Sanki mən özüm dünyada adamların necə yaşadığını çox bilirəm!

— О, благодарю вас, — закричал я, — вы не знаете, что вы для меня теперь сделали!

— Oh, sizə təşəkkür edirəm, — deyə qışqırdım, — siz bilmirsiniz ki, indi mənim üçün nə etdiniz!

— Хорошо, хорошо! Но скажите мне, почему вы узнали, что я такая женщина, с которой... ну, которую вы считали достойной... внимания и дружбы... одним словом, не хозяйка, как вы называете. Почему вы решились подойти ко мне?

— Yaxşı, yaxşı! Amma deyin görüm, haradan bildiniz ki, mən elə bir qadınam ki, onunla... yəni sizin layiq bildiyiniz... diqqətə və dostluğa... bir sözlə, sizin dediyiniz kimi ev xanımı deyiləm. Niyə yanıma gəlməyə qərar verdiniz?

— Почему? почему? Но вы были одни, тот господин был слишком смел, теперь ночь: согласитесь сами, что это обязанность...

— Niyə? niyə? Axı siz tək idiniz, o cənab həddən artıq həyasız idi, indi gecədir: özünüz razılaşın ki, bu borcdur...

— Нет, нет, еще прежде, там, на той стороне. Ведь вы хотели же подойти ко мне?

— Yox, yox, hələ ondan əvvəl, orada, o biri tərəfdə. Axı siz yanıma gəlmək istəyirdiniz?

— Там, на той стороне? Но я, право, не знаю, как отвечать; я боюсь... Знаете ли, я сегодня был счастлив; я шел, пел; я был за городом; со мной еще никогда не бывало таких счастливых минут. Вы... мне, может быть, показалось...

— Orada, o biri tərəfdə? Amma, düzü, necə cavab verəcəyimi bilmirəm; qorxuram... Bilirsinizmi, bu gün xoşbəxt idim; gəzirdim, oxuyurdum; şəhərdən kənarda idim; belə xoşbəxt anlarım hələ heç vaxt olmamışdı. Siz... mənə bəlkə də elə gəldi...

Ну, простите меня, если я напомню: мне показалось, что вы плакали, и я... я не мог слышать это... у меня стеснилось сердце... О, боже мой! Ну, да неужели же я не мог потосковать об вас? Неужели же был грех почувствовать к вам братское сострадание?..

Yaxşı, bağışlayın, əgər xatırlatsam: mənə elə gəldi ki, siz ağlayırdınız, mən isə... mən buna dözə bilmədim... ürəyim sıxıldı... Ah, İlahi! Məgər mən sizin üçün qəmlənə bilməzdim? Məgər sizə qardaşcasına acımaq günah idi?..

Извините, я сказал сострадание... Ну, да, одним словом, неужели я мог вас обидеть тем, что невольно вздумалось мне к вам подойти?..

Bağışlayın, acımaq dedim... Hə, bir sözlə, məgər istər-istəməz yanınıza gəlmək fikrinə düşməyimlə sizi incidə bilərdim?..

— Оставьте, довольно, не говорите... — сказала девушка, потупившись и сжав мою руку. — Я сама виновата, что заговорила об этом; но я рада, что не ошиблась в вас... но вот уже я дома; мне нужно сюда, в переулок; тут два шага...

— Bəsdir, kifayətdir, danışmayın... — dedi qız gözlərini yerə dikib əlimi sıxaraq. — Bu barədə söz salmağımda özüm günahkaram; amma sevinirəm ki, sizin barənizdə yanılmadım... budur, artıq evdəyəm; mən bu tərəfə, döngəyə dönməliyəm; iki addımlıqdır...

Прощайте, благодарю вас...

Salamat qalın, təşəkkür edirəm...

— Так неужели же, неужели мы больше никогда не увидимся?.. Неужели это так и останется?

— Məgər, məgər bir daha heç vaxt görüşməyəcəyik?.. Məgər bu belə də qalacaq?

— Видите ли, — сказала, смеясь, девушка, — вы хотели сначала только двух слов, а теперь... Но, впрочем, я вам ничего не скажу... Может быть, встретимся...

— Görürsünüzmü, — dedi qız gülərək, — siz əvvəlcə yalnız iki kəlmə istəyirdiniz, indi isə... Amma, yaxşı, sizə heç nə deməyəcəyəm... Bəlkə də görüşərik...

— Я приду сюда завтра, — сказал я. — О, простит меня, я уже требую...

— Sabah bura gələcəyəm, — dedim. — Oh, bağışlayın, artıq tələb edirəm...

— Да, вы нетерпеливы... вы почти требуете...

— Bəli, səbirsizsiniz... az qala tələb edirsiniz...

— Послушайте, послушайте! — прервал я ее. — Простите, если я вам скажу опять что-нибудь такое... Но вот что: я не могу не прийти сюда завтра.

— Qulaq asın, qulaq asın! — deyə sözünü kəsdim. — Bağışlayın, əgər sizə yenə elə bir şey desəm... Amma məsələ budur: sabah bura gəlməyə bilmərəm.

Я мечтатель; у меня так мало действительной жизни, что я такие минуты, как эту, как теперь, считаю так редко, что не могу не повторять этих минут в мечтаньях. Я промечтаю об вас целую ночь, целую неделю, весь год.

Mən xəyalpərəstəm; həqiqi həyatım o qədər azdır ki, bu kimi anlar, indiki kimi anlar mənim üçün o qədər nadirdir ki, onları xəyallarımda təkrar-təkrar yaşamaya bilmirəm. Bütün gecəni, bütün həftəni, bütün ili sizi xəyal edəcəyəm.

Я непременно приду сюда завтра, именно сюда, на это же место, именно в этот час, и буду счастлив, припоминая вчерашнее. Уж это место мне мило. У меня уже есть такие два-три места в Петербурге. Я даже один раз заплакал от воспоминанья, как вы...

Mütləq sabah bura gələcəyəm, məhz bura, elə bu yerə, məhz bu saatda, və dünənki günü xatırlayaraq xoşbəxt olacağam. Bu yer artıq mənə əzizdir. Peterburqda belə iki-üç yerim artıq var. Hətta bir dəfə xatirədən ağlamışam, sizin kimi...

Почем знать, может быть, и вы, тому назад десять минут, плакали от воспоминанья... Но простите меня, я опять забылся; вы, может быть, когда-нибудь были здесь особенно счастливы.

Kim bilir, bəlkə siz də on dəqiqə əvvəl xatirədən ağlayırdınız... Amma bağışlayın, yenə özümü unutdum; bəlkə də siz nə vaxtsa burada xüsusilə xoşbəxt olmusunuz.

— Хорошо, — сказала девушка, — я, пожалуй, приду сюда завтра, тоже в десять часов. Вижу, что я уже не могу вам запретить...

— Yaxşı, — dedi qız, — nə olar, sabah bura gələrəm, yenə saat onda. Görürəm ki, artıq sizə qadağan edə bilmərəm...

Вот в чем дело, мне нужно быть здесь; не подумайте, чтоб я вам назначала свидание; я предупреждаю вас, мне нужно быть здесь для себя. Но вот...

Məsələ belədir: mən burada olmalıyam; elə düşünməyin ki, sizə görüş təyin edirəm; sizi xəbərdar edirəm, burada özüm üçün olmalıyam. Amma bax...

ну, уж я вам прямо скажу: это будет ничего, если и вы придете; во-первых, могут быть опять неприятности, как сегодня, но это в сторону... одним словом, мне просто хотелось бы вас видеть... чтоб сказать вам два слова.

yaxşı, sizə açıq deyim: siz də gəlsəniz, eybi yoxdur; əvvəla, bu gün olduğu kimi yenə xoşagəlməz hadisələr ola bilər, amma bu bir yana... bir sözlə, sadəcə sizi görmək istərdim... sizə iki kəlmə demək üçün.

Только, видите ли, вы не осудите меня теперь? не подумайте, что я так легко назначаю свидания... Я бы и назначила, если б... Но пусть это будет моя тайна! Только вперед уговор...

Ancaq, görürsünüzmü, indi məni qınamazsınız ki? elə düşünməyin ki, mən belə asanlıqla görüş təyin edirəm... Təyin edərdim də, əgər... Amma qoy bu mənim sirrim olsun! Ancaq əvvəlcədən şərtimiz olsun...

— Уговор! говорите, скажите, скажите всё заране; я на всё согласен, на всё готов, — вскричал я в восторге, — я отвечаю за себя — буду послушен, почтителен... вы меня знаете...

— Şərt! deyin, deyin, hamısını əvvəlcədən deyin; hər şeyə razıyam, hər şeyə hazıram, — deyə vəcdlə qışqırdım, — özümə zaminəm: itaətkar, ədəbli olacağam... siz ki məni tanıyırsınız...

— Именно оттого, что знаю вас, и приглашаю вас завтра, — сказала смеясь девушка. — Я вас совершенно знаю.

— Elə sizi tanıdığım üçün də sabaha dəvət edirəm, — dedi qız gülərək. — Sizi tamamilə tanıyıram.

Но, смотрите, приходите с условием; во-первых (только будьте добры, исполните, что я попрошу, — видите ли, я говорю откровенно), не влюбляйтесь в меня... Это нельзя, уверяю вас. На дружбу я готова, вот вам рука моя... А влюбиться нельзя, прошу вас!

Amma baxın, şərtlə gəlin; əvvəla (yalnız mehriban olun, xahiş etdiyimi yerinə yetirin, görürsünüzmü, açıq danışıram), mənə vurulmayın... Bu olmaz, sizi inandırıram. Dostluğa hazıram, budur, əlim... Amma vurulmaq olmaz, xahiş edirəm!

— Клянусь вам, — закричал я, схватив ее ручку...

— Sizə and içirəm, — deyə onun balaca əlindən yapışıb qışqırdım...

— Полноте, не клянитесь, я ведь знаю, вы способны вспыхнуть как порох. Не осуждайте меня, если я так говорю. Если б вы знали... У меня тоже никого нет, с кем бы мне можно было слово сказать, у кого бы совета спросить.

— Bəsdir, and içməyin, axı bilirəm, siz barıt kimi alışıb yanmağa hazırsınız. Belə danışıramsa, məni qınamayın. Bilsəydiniz... Mənim də heç kəsim yoxdur ki, onunla bir kəlmə danışım, ondan məsləhət soruşum.

Конечно, не на улице же искать советников, да вы исключение. Я вас так знаю, как будто уже мы двадцать лет были друзьями... Не правда ли, вы не измените?..

Əlbəttə, məsləhətçini küçədə axtarmazlar ki, amma siz istisnasınız. Sizi elə tanıyıram, sanki artıq iyirmi il dost olmuşuq... Elə deyilmi, xəyanət etməzsiniz?..

— Увидите... только я не знаю, как уж я доживу хотя сутки.

— Görərsiniz... ancaq bilmirəm, heç olmasa bir gecə-gündüzü necə yola verəcəyəm.

— Спите покрепче; доброй ночи — и помните, что я вам уже вверилась. Но вы так хорошо воскликнули давеча: неужели ж давать отчет в каждом чувстве, даже в братском сочувствии!

— Bərk yatın; gecəniz xeyrə qalsın, və unutmayın ki, artıq sizə etibar etmişəm. Amma bayaq elə yaxşı dediniz: məgər hər hissin, hətta qardaşca rəğbətin də hesabını vermək lazımdır!

Знаете ли, это было так хорошо сказано, что у меня тотчас же мелькнула мысль довериться вам...

Bilirsinizmi, bu, elə yaxşı deyilmişdi ki, ağlımdan dərhal sizə etibar etmək fikri keçdi...

— Ради бога, но в чем? что?

— Allah xatirinə, amma nəyi? nə?

— До завтра. Пусть это будет покамест тайной. Тем лучше для вас; хоть издали будет на роман похоже. Может быть, я вам завтра же скажу, а может быть, нет... Я еще с вами наперед поговорю, мы познакомимся лучше...

— Sabaha qədər. Qoy bu hələlik sirr olsun. Sizin üçün daha yaxşı; heç olmasa uzaqdan romana oxşayacaq. Bəlkə elə sabah deyərəm, bəlkə də yox... Hələ əvvəlcə sizinlə danışacağam, bir-birimizi yaxşı tanıyacağıq...

— О, да я вам завтра же всё расскажу про себя! Но что это? точно чудо со мной совершается... Где я, боже мой? Ну, скажите, неужели вы недовольны тем, что не рассердились, как бы сделала другая, не отогнали меня в самом начале?

— Oh, mən elə sabah sizə özüm haqqında hər şeyi danışacağam! Amma bu nədir? elə bil başıma bir möcüzə gəlir... Haradayam, İlahi? Yaxşı, deyin, məgər başqası kimi acıqlanmadığınız, lap əvvəldən məni qovmadığınız üçün narazısınız?

Две минуты, и вы сделали меня навсегда счастливым. Да! счастливым; почем знать, может быть, вы меня с собой помирили, разрешили мои сомнения... Может быть, на меня находят такие минуты... Ну, да я вам завтра всё расскажу, вы всё узнаете, всё...

İki dəqiqə, və siz məni əbədi xoşbəxt etdiniz. Bəli! xoşbəxt; kim bilir, bəlkə məni özümlə barışdırdınız, şübhələrimi həll etdiniz... Bəlkə üstümə belə anlar gəlir... Yaxşı, sabah sizə hər şeyi danışacağam, hər şeyi biləcəksiniz, hər şeyi...

— Хорошо, принимаю; вы и начнете...

— Yaxşı, qəbul edirəm; siz də başlayarsınız...

— Согласен.

— Razıyam.

— До свиданья!

— Görüşənədək!

— До свиданья!

— Görüşənədək!

И мы расстались. Я ходил всю ночь; я не мог решиться воротиться домой. Я был так счастлив... до завтра!

Və ayrıldıq. Bütün gecəni gəzdim; evə qayıtmağa ürək eləmirdim. Elə xoşbəxt idim ki... sabaha qədər!

— Ну, вот и дожили! — сказала она мне, смеясь и пожимая мне обе руки.

— Hə, budur, bu günə də çıxdıq! — dedi o, gülərək və hər iki əlimi sıxaraq.

— Я здесь уже два часа; вы не знаете, что было со мной целый день!

— Mən artıq iki saatdır buradayam; bütün günü mənə nələr olduğunu bilmirsiniz!

— Знаю, знаю... но к делу. Знаете, зачем я пришла? Ведь не вздор болтать, как вчера. Вот что: нам нужно вперед умней поступать. Я обо всем этом вчера долго думала.

— Bilirəm, bilirəm... amma işə keçək. Bilirsinizmi, niyə gəlmişəm? Axı dünənki kimi boş-boş danışmağa yox. Məsələ budur: bundan sonra daha ağıllı hərəkət etməliyik. Dünən bütün bunlar barədə uzun-uzadı düşündüm.

— В чем же, в чем быть умнее? С моей стороны, я готов; но, право, в жизнь не случалось со мною ничего умнее, как теперь.

— Nədə, nədə daha ağıllı olaq? Mənim tərəfimdən hazıram; amma, düzü, ömrümdə indikindən daha ağıllı bir şey başıma gəlməyib.

— В самом деле? Во-первых, прошу вас, не жмите так моих рук; во-вторых, объявляю вам, что я об вас сегодня долго раздумывала.

— Doğrudanmı? Əvvəla, xahiş edirəm, əllərimi belə sıxmayın; ikincisi, sizə bildirirəm ki, bu gün sizin barənizdə çox düşündüm.

— Ну, и чем же кончилось?

— Yaxşı, bəs nə ilə qurtardı?

— Чем кончилось?

— Nə ilə qurtardı?

Кончилось тем, что нужно всё снова начать, потому что в заключение всего я решила сегодня, что вы еще мне совсем неизвестны, что я вчера поступила как ребенок, как девочка, и, разумеется, вышло так, что всему виновато мое доброе сердце, то есть я похвалила себя, как и всегда кончается, когда мы начнем свое разбирать.

Onunla qurtardı ki, hər şeyi yenidən başlamaq lazımdır, çünki axırda bu gün belə qərara gəldim ki, siz mənim üçün hələ tamamilə yadsınız, dünən uşaq kimi, balaca qız kimi hərəkət etmişəm, əlbəttə, belə çıxdı ki, hər şeyə mənim yaxşı ürəyim səbəb olub, yəni özümü təriflədim, öz işlərimizi götür-qoy etməyə başlayanda həmişə belə qurtarır.

И потому, чтоб поправить ошибку, я решила разузнать об вас самым подробнейшим образом. Но так как разузнавать о вас не у кого, то вы и должны мне сами всё рассказать, всю подноготную. Ну, что вы за человек?

Buna görə də, səhvimi düzəltmək üçün sizin haqqınızda ən xırda təfərrüatına qədər hər şeyi öyrənməyi qərara aldım. Amma sizin barənizdə soruşmağa heç kəs olmadığından, hər şeyi, bütün iç üzünü özünüz danışmalısınız. Hə, siz necə adamsınız?

Поскорее — начинайте же, рассказывайте свою историю.

Tez olun, başlayın, öz tarixçənizi danışın.

— Историю! — закричал я, испугавшись, — историю!! Но кто вам сказал, что у меня есть моя история? у меня нет истории...

— Tarixçə! — deyə qorxuya düşüb qışqırdım, — tarixçə!! Bəs kim sizə dedi ki, mənim öz tarixçəm var? mənim heç bir tarixçəm yoxdur...

— Так как же вы жили, коль нет истории? — перебила она смеясь.

— Bəs tarixçəniz yoxdursa, necə yaşamısınız? — deyə gülərək sözümü kəsdi.

— Совершенно без всяких историй! так, жил, как у нас говорится, сам по себе, то есть один совершенно, — один один вполне, — понимаете, что такое один?

— Heç bir tarixçəsiz! elə-belə, bizdə deyildiyi kimi, öz başıma yaşamışam, yəni tamamilə tək, tək, büsbütün tək; tək nə deməkdir, başa düşürsünüz?

— Да как один? То есть вы никого никогда не видали?

— Necə yəni tək? Yəni heç vaxt heç kəsi görməmisiniz?

— О нет, видеть-то вижу, — а все-таки я один.

— Yox, görməyinə görürəm, amma yenə də təkəm.

— Что же, вы разве не говорите ни с кем?

— Necə, məgər heç kəslə danışmırsınız?

— В строгом смысле, ни с кем.

— Ciddi mənada, heç kəslə.

— Да кто же вы такой, объяснитесь! Постойте, я догадываюсь: у вас, верно, есть бабушка, как и у меня. Она слепая и вот уже целую жизнь меня никуда не пускает, так что я почти разучилась совсем говорить.

— Bəs siz kimsiniz axı, izah edin! Durun, təxmin edirəm: yəqin, sizin də mənim kimi nənəniz var. O kordur və bütün ömrü boyu məni heç yerə buraxmır, belə ki, danışmağı az qala tamam unutmuşam.

А когда я нашалила тому назад года два, так она видит, что меня не удержишь, взяла призвала меня да и пришпилила булавкой мое платье к своему — и так мы с тех пор и сидим по целым дням; она чулок вяжет, хоть и слепая; а я подле нее сиди, шей или книжку вслух ей читай — такой странный обычай, что вот уже два года пришпиленная...

İki il əvvəl bir az dəcəllik edəndə gördü ki, məni saxlamaq olmur, götürdü, məni yanına çağırdı və paltarımı sancaqla öz paltarına sancdı; o vaxtdan bəri bütün günü belə otururuq; o, kor olsa da, corab toxuyur, mən də yanında oturub ya tikiş tikməliyəm, ya da ona ucadan kitab oxumalıyam; elə qəribə adətdir ki, artıq iki ildir sancaqlanmış...

— Ах, боже мой, какое несчастье! Да нет же, у меня нет такой бабушки.

— Ah, İlahi, nə bədbəxtlik! Yox, mənim belə nənəm yoxdur.

— А коль нет, так как это вы можете дома сидеть?..

— Yoxdursa, bəs necə olur ki, evdə otura bilirsiniz?..

— Послушайте, вы хотите знать, кто я таков?

— Qulaq asın, kim olduğumu bilmək istəyirsiniz?

— Ну, да, да!

— Hə, hə!

— В строгом смысле слова?

— Sözün ciddi mənasındamı?

— В самом строгом смысле слова!

— Sözün ən ciddi mənasında!

— Извольте, я — тип.

— Buyurun: mən bir tipəm.

— Тип, тип! какой тип? — закричала девушка, захохотав так, как будто ей целый год не удавалось смеяться. — Да с вами превесело! Смотрите: вот здесь есть скамейка; сядем! Здесь никто не ходит, нас никто не услышит, и — начинайте же вашу историю!

— Tip, tip! nə tip? — deyə qız qışqırdı və elə qəhqəhə çəkdi ki, sanki bütöv bir il gülməyə imkanı olmamışdı. — Sizinlə lap şənlikdir! Baxın: burada skamya var; oturaq! Burada heç kəs gəzmir, bizi heç kəs eşitməz, hə, başlayın tarixçənizi!

потому что, уж вы меня не уверите, у вас есть история, а вы только скрываетесь. Во-первых, что это такое тип?

çünki məni inandıra bilməzsiniz, sizin tarixçəniz var, sadəcə gizlədirsiniz. Əvvəla, tip nədir?

— Тип? тип — это оригинал, это такой смешной человек! — отвечал я, сам расхохотавшись вслед за ее детским смехом. — Это такой характер. Слушайте: знаете вы, что такое мечтатель?

— Tip? tip orijinal adamdır, elə gülməli bir adamdır! — deyə cavab verdim, onun uşaq gülüşünün ardınca özüm də qəhqəhə çəkərək. — Bu, belə bir xasiyyətdir. Qulaq asın: xəyalpərəstin nə olduğunu bilirsinizmi?

— Мечтатель? позвольте, да как не знать? я сама мечтатель! Иной раз сидишь подле бабушки и чего-чего в голову не войдет. Ну, вот и начнешь мечтать, да так раздумаешься — ну, просто за китайского принца выхожу...

— Xəyalpərəst? icazə verin, necə bilməyim? mən özüm xəyalpərəstəm! Bəzən nənəmin yanında oturursan və ağlına nələr, nələr gəlmir. Elə xəyala dalırsan, elə fikrə gedirsən ki, vay, lap Çin şahzadəsinə ərə gedirəm...

А ведь это в другой раз и хорошо — мечтать! Нет, впрочем, бог знает! Особенно если есть и без этого о чем думать, — прибавила девушка на этот раз довольно серьезно.

Axı xəyal etmək bəzən yaxşıdır da! Yox, əslində, Allah bilir! Xüsusən də onsuz da fikirləşməli bir şey varsa, — deyə qız bu dəfə xeyli ciddi əlavə etdi.

— Превосходно! Уж коли раз вы выходили за богдыхана китайского, так, стало быть, совершенно поймете меня. Ну, слушайте... Но позвольте: ведь я еще не знаю, как вас зовут?

— Əla! Madam ki, bir dəfə Çin xaqanına ərə getmisiniz, deməli, məni tamamilə başa düşəcəksiniz. Yaxşı, qulaq asın... Amma icazə verin: axı mən hələ adınızı bilmirəm?

— Наконец-то! вот рано вспомнили!

— Nəhayət ki! lap tez yadınıza düşdü!

— Ах, боже мой! да мне и на ум не пришло, мне было и так хорошо...

— Ah, İlahi! heç ağlıma gəlmədi, onsuz da mənə elə yaxşı idi ki...

— Меня зовут — Настенька.

— Mənim adım Nastenkadır.

— Настенька! и только?

— Nastenka! vəssalam?

— Только! да неужели вам мало, ненасытный вы этакой!

— Vəssalam! məgər sizə azdır, ay doymaz adam!

— Мало ли? Много, много, напротив, очень много, Настенька, добренькая вы девушка, коли с первого разу вы для меня стали Настенькой!

— Azdır? Çoxdur, çox, əksinə, lap çoxdur, Nastenka, ay mehriban qız, madam ki, ilk dəfədən mənim üçün Nastenka oldunuz!

— То-то же! ну!

— Hə, bax belə! yaxşı, başlayın!

— Ну, вот, Настенька, слушайте-ка, какая тут выходит смешная история.

— Hə, budur, Nastenka, qulaq asın, görün necə gülməli bir tarixçə alınır.

Я уселся подле нее, принял педантски-серьезную позу и начал словно по-писаному:

Onun yanında oturdum, pedantcasına ciddi bir poza aldım və sanki yazılmış mətni oxuyurmuş kimi başladım:

— Есть, Настенька, если вы того не знаете, есть в Петербурге довольно странные уголки.

— Nastenka, əgər bilmirsinizsə, Peterburqda olduqca qəribə guşələr var.

В эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое светит для всех петербургских людей, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное для этих углов, и светит на всё иным, особенным светом.

Bu yerlərə sanki bütün Peterburq adamlarına işıq saçan həmin günəş baxmır, sanki qəsdən bu guşələr üçün sifariş verilmiş başqa, yeni bir günəş baxır və hər şeyi özgə, xüsusi bir işıqla işıqlandırır.

В этих углах, милая Настенька, выживается как будто совсем другая жизнь, не похожая на ту, которая возле нас кипит, а такая, которая может быть в тридесятом неведомом царстве, а не у нас, в наше серьезное-пресерьезное время.

Bu guşələrdə, əziz Nastenka, sanki bambaşqa bir həyat yaşanır; o, yanımızda qaynayan həyata bənzəmir, bizdə, bizim ciddi-ciddi zəmanəmizdə deyil, yeddi dağın o tayındakı naməlum bir səltənətdə ola biləcək bir həyatdır.

Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто фантастического, горячо-идеального и вместе с тем (увы, Настенька!) тускло-прозаичного и обыкновенного, чтоб не сказать: до невероятности пошлого.

Bax, elə bu həyat sırf fantastik, qızğın-ideal bir şeyin və eyni zamanda (heyhat, Nastenka!) solğun-prozaik, adi, az qala inanılmaz dərəcədə bayağı bir şeyin qarışığıdır.

— Фу! господи боже мой! какое предисловие! Что же это я такое услышу?

— Uf! Ya Rəbbim! nə müqəddimədir! Görəsən, nə eşidəcəyəm?

— Услышите вы, Настенька (мне кажется, я некогда не устану называть вас Настенькой), услышите вы, что в этих углах проживают странные люди — мечтатели Мечтатель — если нужно его подробное определение — не человек, а, знаете, какое-то существо среднего рода.

— Eşidəcəksiniz, Nastenka (deyəsən, sizi Nastenka deyə çağırmaqdan heç vaxt yorulmayacağam), eşidəcəksiniz ki, bu künclərdə qəribə adamlar yaşayır: xəyalpərəstlər. Xəyalpərəst, əgər onun dəqiq tərifi lazımdırsa, insan deyil, bilirsinizmi, orta cinsdən olan bir məxluqdur.

Селится он большею частию где-нибудь в неприступном углу, как будто таится в нем даже от дневного света и уж если заберется к себе, то так и прирастет к своему углу, как улитка, или, по крайней мере, он очень похож в этом отношении на то занимательное животное, которое и животное и дом вместе, которое называется черепахой.

O, çox vaxt hansısa əlçatmaz bir küncdə məskən salır, sanki orada hətta gün işığından da gizlənir, bir də ki öz yuvasına çəkildisə, ilbiz kimi elə küncünə yapışıb qalır, ya da heç olmasa, bu baxımdan həm heyvan, həm də ev olan, tısbağa adlanan o maraqlı heyvana çox bənzəyir.

Как вы думаете, отчего он так любит свои четыре стены, выкрашенные непременно зеленою краскою, закоптелые, унылые и непозволительно обкуренные?

Sizcə, o, mütləq yaşıl rəngə boyanmış, his basmış, darıxdırıcı və ağlasığmaz dərəcədə tütün tüstüsü hopmuş dörd divarını niyə bu qədər sevir?

Зачем этот смешной господин, когда его приходит навестить кто-нибудь из его редких знакомых (а кончает он тем, что знакомые у него все переводятся), зачем этот смешной человек встречает его, так сконфузившись, так изменившись в лице и в таком замешательстве, как будто он только что сделал в своих четырех стенах преступление, как будто он фабриковал фальшивые бумажки или какие-нибудь стишки для отсылки в журнал при анонимном письме, в котором обозначается, что настоящий поэт уже умер и что друг его считает священным долгом опубликовать его вирши?

Nə üçün bu gülməli cənab, az-az tanışlarından biri ona baş çəkməyə gələndə (axırda isə iş onunla qurtarır ki, tanışlarının hamısı yoxa çıxır), nə üçün bu gülməli adam onu elə pərt halda, rəngi elə qaçmış, elə çaşqın qarşılayır ki, guya indicə öz dörd divarı arasında cinayət törədib, guya saxta kağız pul düzəldirmiş, yaxud imzasız bir məktubla birlikdə jurnala göndərmək üçün hansısa şeirlər qoşurmuş, o məktubda da yazılırmış ki, əsl şair artıq dünyasını dəyişib və dostu onun şeirlərini dərc etdirməyi özünə müqəddəs borc bilir?

Отчего скажите мне, Настенька, разговор так не вяжется у этих двух собеседников?

Deyin görüm, Nastenka, bu iki həmsöhbətin söhbəti niyə heç cür tutmur?

отчего ни смех, ни какое-нибудь бойкое словцо не слетает с языка внезапно вошедшего и озадаченного приятеля, который в другом случае очень любит и смех, и бойкое словцо, и разговоры о прекрасном поле, и другие веселые темы?

Niyə qəfildən içəri girib karıxmış dostun dilindən nə bir gülüş, nə də bir şux söz çıxır, halbuki o, başqa vaxt həm gülməyi, həm şux sözü, həm zərif cins barədə söhbətləri, həm də başqa şən mövzuları çox sevir?

Отчего же, наконец, этот приятель, вероятно, недавний знакомый, и при первом визите, — потому что второго в таком случае уже не будет и приятель другой раз не придет, — отчего сам приятель так конфузится, так костенеет, при всем своем остроумии (если только оно есть у него), глядя на опрокинутое лицо хозяина, который, в свою очередь, уже совсем успел потеряться и сбиться с последнего толка после исполинских, но тщетных усилий разгладить и упестрить разговор, показать и с своей стороны знание светскости, тоже заговорить о прекрасном поле и хоть такою покорностию понравиться бедному, не туда попавшему человеку, который ошибкою пришел к нему в гости?

Və nəhayət, niyə bu dost, yəqin ki, təzə tanış, özü də ilk dəfə gələn (çünki belə halda ikinci gəliş olmayacaq, dost bir daha gəlməyəcək), niyə bu dostun özü də, bütün hazırcavablığına rəğmən (əgər, əlbəttə, onda hazırcavablıq varsa), ev sahibinin pərişan sifətinə baxıb belə pərt olur, belə donub qalır, halbuki ev sahibi də öz növbəsində söhbəti hamarlayıb rəngləndirmək, özünün də ədəb-ərkandan xəbərdar olduğunu göstərmək, o da zərif cinsdən söz açmaq və heç olmasa bu yazıq itaəti ilə yolunu azıb səhvən ona qonaq gəlmiş bədbəxt adamın xoşuna gəlmək üçün nəhəng, amma əbəs cəhdlər göstərdikdən sonra artıq büsbütün özünü itirib, ağlının son qırıntısını da çaşdırıb?

Отчего, наконец, гость вдруг хватается за шляпу и быстро уходит, внезапно вспомнив о самонужнейшем деле, которого никогда не бывало, и кое-как высвобождает свою руку из жарких пожатий хозяина, всячески старающегося показать свое раскаяние и поправить потерянное?

Və nəhayət, qonaq niyə heç vaxt olmamış son dərəcə vacib bir işi birdən xatırlayıb şlyapasını qapır və tələsik çıxıb gedir, öz peşmançılığını göstərməyə və itirilmişi düzəltməyə hər vəchlə çalışan ev sahibinin qızğın əl sıxmalarından əlini birtəhər qurtarır?

Отчего уходящий приятель хохочет, выйдя за дверь, тут же дает самому себе слово никогда не приходить к этому чудаку, хотя этот чудак в сущности и превосходнейший малый, и в то же время никак не может отказать своему воображению в маленькой прихоти: сравнить, хоть отдаленным образом, физиономию своего недавнего собеседника во всё время свидания с видом того несчастного котеночка, которого измяли, застращали и всячески обидели дети, вероломно захватив его в плен, сконфузили в прах, который забился наконец от них под стул, в темноту, и там целый час на досуге принужден ощетиниваться, отфыркиваться и мыть свое обиженное рыльце обеими лапами и долго еще после того враждебно взирать на природу и жизнь и даже на подачку с господского обеда, припасенную для него сострадательною ключницею?

Niyə gedən dost qapıdan çıxan kimi qəhqəhə çəkir, elə oradaca özünə söz verir ki, bu qəribə adamın yanına bir daha ayaq basmayacaq, halbuki bu qəribə adam əslində çox gözəl oğlandır, eyni zamanda da öz təxəyyülünün kiçik bir şıltaqlığından heç cür imtina edə bilmir: təzəcə həmsöhbəti olmuş adamın görüş boyu sifətini, uzaqdan da olsa, o bədbəxt pişik balasının görkəminə bənzətmək ki, uşaqlar onu xaincəsinə ələ keçirib əzişdiriblər, qorxudublar, cürbəcür incidiblər, büsbütün pərt ediblər, o da axırda onlardan qaçıb stulun altına, qaranlığa soxulub və orada bütöv bir saat rahatca tüklərini biz-biz etməyə, fınxırmağa, incimiş burnunu iki pəncəsi ilə yumağa məcbur qalıb, bundan sonra da hələ uzun müddət təbiətə də, həyata da, hətta rəhmdil ev xadiməsinin ağa süfrəsindən onun üçün saxladığı tikəyə də düşmən gözüylə baxıb?

— Послушайте, — перебила Настенька, которая всё время слушала меня в удивлении, открыв глаза и ротик, — послушайте: я совершенно не знаю, отчего всё это произошло и почему именно вы мне предлагаете такие смешные вопросы; но что я знаю наверно, так то, что все эти приключения случились непременно с вами, от слова до слова.

— Qulaq asın, — deyə bütün bu müddət gözlərini və balaca ağzını açıb heyrətlə məni dinləyən Nastenka sözümü kəsdi, — qulaq asın: mən heç bilmirəm bütün bunlar nədən oldu və siz niyə mənə məhz belə gülməli suallar verirsiniz; amma dəqiq bildiyim budur ki, bu əhvalatların hamısı, sözbəsöz, mütləq sizin başınıza gəlib.

— Без сомнения, — отвечал я с самою серьезной миной.

— Şübhəsiz, — deyə ən ciddi sifətlə cavab verdim.

— Ну, коли без сомнения, так продолжайте, — ответила Настенька, — потому что мне очень хочется знать, чем это кончится.

— Elə isə, madam ki şübhəsizdir, davam edin, — deyə Nastenka cavab verdi, — çünki bunun necə qurtaracağını çox bilmək istəyirəm.

— Вы хотите знать, Настенька, что такое делал в своем углу наш герой, или, лучше сказать, я, потому что герой всего дела — я, своей собственной скромной особой; вы хотите знать, отчего я так переполошился и потерялся на целый день от неожиданного визита приятеля?

— Bilmək istəyirsiniz, Nastenka, qəhrəmanımız, daha doğrusu, mən, çünki bütün işin qəhrəmanı öz təvazökar şəxsimlə mənəm, küncündə nə edirmiş; bilmək istəyirsiniz ki, bir dostun gözlənilməz gəlişindən niyə belə təlaşa düşdüm və bütün günü özümü itirdim?

Вы хотите знать, отчего я так вспорхнулся, так покраснел, когда отворили дверь в мою комнату, почему я не умел принять гостя и так постыдно погиб под тяжестью собственного гостеприимства?

Bilmək istəyirsiniz ki, otağımın qapısını açanda niyə belə yerimdən diksindim, niyə belə qızardım, niyə qonağı qarşılaya bilmədim və öz qonaqpərvərliyimin ağırlığı altında belə biabırçı şəkildə məhv oldum?

— Ну да, да! — отвечала Настенька, — в этом и дело. Послушайте: вы прекрасно рассказываете, но нельзя ли рассказывать как-нибудь не так прекрасно? А то вы говорите, точно книгу читаете.

— Hə, bəli, bəli! — deyə Nastenka cavab verdi, — məsələ də elə bundadır. Qulaq asın: siz çox gözəl danışırsınız, amma bir az o qədər də gözəl olmayan tərzdə danışmaq olmazmı? Yoxsa elə danışırsınız, elə bil kitab oxuyursunuz.

— Настенька! — отвечал я важным и строгим голосом, едва удерживаясь от смеха, — милая Настенька, я знаю, что я рассказываю прекрасно, но — виноват, иначе я рассказывать не умею.

— Nastenka! — deyə gülməyimi güclə saxlayaraq təmkinli və sərt səslə cavab verdim, — əziz Nastenka, bilirəm ki, gözəl danışıram, amma, bağışlayın, başqa cür danışmağı bacarmıram.

Теперь, милая Настенька, теперь похож на дух царя Соломона, который был тысячу лет в кубышке, под семью печатями, и с которого наконец сняли все эти семь печатей.

İndi, əziz Nastenka, indi mən min il küpədə, yeddi möhür altında qalmış və nəhayət, o yeddi möhürün hamısı üstündən götürülmüş Süleyman padşahın cininə bənzəyirəm.

Теперь, милая Настенька, когда мы сошлись опять после такой долгой разлуки, — потому что я вас давно уже знал, Настенька, потому что я уже давно кого-то искал, а это знак, что я искал именно вас и что нам было суждено теперь свидеться, — теперь в моей голове открылись тысячи клапанов, и я должен пролиться рекою слов, не то я задохнусь.

İndi, əziz Nastenka, belə uzun ayrılıqdan sonra yenidən qovuşduğumuz bu vaxt (çünki mən sizi çoxdan tanıyırdım, Nastenka, çünki çoxdandır kimisə axtarırdım, bu da o deməkdir ki, məhz sizi axtarırmışam və indi görüşmək bizə qismət imiş), indi başımda min-min qapaq açılıb və mən söz selinə dönüb axmalıyam, yoxsa boğularam.

Итак, прошу не перебивать меня, Настенька, а слушать покорно и послушно; иначе — я замолчу.

Beləliklə, xahiş edirəm, sözümü kəsməyin, Nastenka, itaətlə, dinməzcə qulaq asın; yoxsa susaram.

— Ни-ни-ни! никак! говорите! Теперь я не скажу ни слова.

— Yox-yox-yox! Heç vaxt! Danışın! Daha bir kəlmə də deməyəcəyəm.

— Продолжаю: есть, друг мой Настенька, в моем дне один час, который я чрезвычайно люблю.

— Davam edirəm: dostum Nastenka, mənim günümdə son dərəcə sevdiyim bir saat var.

Это тот самый час, когда кончаются почти всякие дела, должности и обязательства и все спешат по домам пообедать, прилечь отдохнуть и тут же, в дороге, изобретают и другие веселые темы, касающиеся вечера, ночи и всего остающегося свободного времени.

Bu, demək olar ki, bütün işlərin, vəzifələrin və öhdəliklərin qurtardığı, hamının nahar etmək, uzanıb dincəlmək üçün evə tələsdiyi və elə yoldaca axşam, gecə və qalan bütün boş vaxtla bağlı başqa şən mövzular da uydurduğu həmin saatdır.

В этот час и наш герой, — потому что уж позвольте мне, Настенька, рассказывать в третьем лице, затем что в первом лице всё это ужасно стыдно рассказывать, — итак, в этот час и наш герой, который тоже был не без дела, шагает за прочими.

Bu saatda bizim qəhrəmanımız da (çünki, Nastenka, icazə verin, üçüncü şəxsdən danışım, birinci şəxsdən bütün bunları danışmaq dəhşətli dərəcədə utancvericidir), beləliklə, bu saatda o da işsiz-gücsüz olmayan qəhrəmanımız başqalarının ardınca addımlayır.

Но странное чувство удовольствия играет на его бледном, как будто несколько измятом лице. Неравнодушно смотрит он на вечернюю зарю, которая медленно гаснет на холодном петербургском небе.

Amma onun solğun, sanki bir qədər əzgin sifətində qəribə bir məmnunluq hissi oynayır. O, soyuq Peterburq səmasında yavaş-yavaş sönən şəfəqə laqeyd baxmır.

Когда я говорю — смотрит, так я лгу: он не смотрит, но созерцает как-то безотчетно, как будто усталый или занятый в то же время каким-нибудь другим, более интересным предметом, так что разве только мельком, почти невольно, может уделить время на всё окружающее.

Baxır deyəndə, yalan deyirəm: o baxmır, nəsə bir növ özü də bilmədən seyr edir, sanki yorğundur, ya da eyni zamanda başqa, daha maraqlı bir şeylə məşğuldur, belə ki, ətrafdakı hər şeyə ancaq ötəri, demək olar, istəmədən vaxt ayıra bilir.

Он доволен, потому что покончил до завтра с досадными для него делами, и рад, как школьник, которого выпустили с классной скамьи к любимым играм и шалостям.

O, razıdır, çünki onu bezdirən işlərlə sabaha qədər hesabı çürüdüb, sinif skamyasından sevimli oyunlarına və dəcəlliklərinə buraxılmış məktəbli kimi sevinir.

Посмотрите на него сбоку, Настенька: вы тотчас увидите, что радостное чувство уже счастливо подействовало на его слабые нервы и болезненно раздраженную фантазию. Вот он о чем-то задумался... Вы думаете, об обеде? о сегодняшнем вечере?

Ona yandan bir baxın, Nastenka: dərhal görəcəksiniz ki, sevinc hissi artıq onun zəif əsəblərinə və xəstəlik dərəcəsində qıcıqlanmış təxəyyülünə xoş təsir göstərib. Budur, o, nə barədəsə fikrə daldı... Elə bilirsiniz, nahar barədə? Bu axşam barədə?

На что он так смотрит? На этого ли господина солидной наружности, который так картинно поклонился даме, прокатившейся мимо него на резвоногих конях в блестящей карете? Нет, Настенька, что ему теперь до всей этой мелочи!

O, nəyə belə baxır? Parlaq karetdə cəld atlarla yanından ötüb keçən xanıma belə qəşəng təzim edən o ciddi görkəmli cənabamı? Yox, Nastenka, bu xırdalıqların hamısı indi onun nəyinə gərəkdir!

Он теперь уже богат своею особенною жизнью; он как-то вдруг стал богатым, и прощальный луч потухающего солнца не напрасно так весело сверкнул перед ним и вызвал из согретого сердца целый рой впечатлений.

O, indi öz xüsusi həyatı ilə artıq varlıdır; o, birdən-birə necəsə varlanıb, sönməkdə olan günəşin vida şüası da onun qarşısında boş yerə belə şən parlamayıb, isinmiş ürəyindən saysız-hesabsız təəssürat oyadıb.

Теперь он едва замечает ту дорогу, на которой прежде самая мелкая мелочь могла поразить его.

İndi o, vaxtilə ən xırda bir şeyin belə onu heyrətə sala bildiyi yolu güclə görür.

Теперь «богиня фантазия» (если вы читали Жуковского, милая Настенька) уже заткала прихотливою рукою свою золотую основу и пошла развивать перед ним узоры небывалой, причудливой жизни — и, кто знает, может, перенесла его прихотливой рукою на седьмое хрустальное небо с превосходного гранитного тротуара, по которому он идет восвояси.

İndi artıq «ilahə Fantaziya» (əgər Jukovskini oxumusunuzsa, əziz Nastenka) şıltaq əli ilə öz qızıl ərişini toxuyub və onun qarşısında görünməmiş, qəribə bir həyatın naxışlarını açmağa başlayıb, kim bilir, bəlkə də, şıltaq əli ilə onu evinə doğru addımladığı gözəl qranit səkidən yeddinci büllur göyə qaldırıb.

Попробуйте остановить его теперь, спросите его вдруг: где он теперь стоит, по каким улицам шел?

İndi onu saxlamağa çalışın, birdən soruşun: indi harada dayanıb, hansı küçələrlə gəlib?

— он наверно бы ничего не припомнил, ни того, где ходил, ни того, где стоял теперь, и, покраснев с досады, непременно солгал бы что-нибудь для спасения приличий.

— Yəqin ki, heç nə xatırlamazdı: nə harada gəzdiyini, nə də indi harada dayandığını, və acığından qızarıb ədəb naminə mütləq nəsə bir yalan uydurardı.

Вот почему он так вздрогнул, чуть не закричал и с испугом огляделся кругом, когда одна очень почтенная старушка учтиво остановила его посреди тротуара и стала расспрашивать его о дороге, которую она потеряла.

Elə buna görə də çox hörmətli bir qarı nəzakətlə onu səkinin ortasında saxlayıb azdığı yolu soruşmağa başlayanda o, elə diksindi ki, az qaldı qışqırsın, qorxu içində ətrafına boylandı.

Нахмурясь с досады, шагает он дальше, едва замечая, что не один прохожий улыбнулся, на него глядя, и обратился ему вслед и что какая-нибудь маленькая девочка, боязливо уступившая ему дорогу, громко засмеялась, посмотрев во все глаза на его широкую созерцательную улыбку и жесты руками.

Acıqdan qaşqabağını salıb yoluna davam edir, fərqinə də varmır ki, yoldan keçənlərdən biri deyil, neçəsi ona baxıb gülümsədi, arxasınca dönüb baxdı, qorxa-qorxa ona yol vermiş hansısa balaca qız isə onun enli, dalğın təbəssümünə və əl hərəkətlərinə gözlərini bərəldib baxaraq ucadan güldü.

Но всё та же фантазия подхватила на своем игривом полете и старушку, и любопытных прохожих, и смеющуюся девочку, и мужичков, которые тут же вечеряют на своих барках, запрудивших Фонтанку (положим, в это время по ней проходил наш герой) заткала шаловливо всех и всё в свою канву, как мух в паутину, и с новым приобретением чудак уже вошел к себе в отрадную норку, уже сел за обед, уже давно отобедал и очнулся только тогда, когда задумчивая и вечно печальная Матрена, которая ему прислуживает, уже всё прибрала со стола и подала ему трубку, очнулся и с удивлением вспомнил, что он уже совсем пообедал, решительно проглядев, как это сделалось.

Amma həmin o fantaziya öz oynaq uçuşunda həm qarını, həm maraqlı yolçuları, həm gülən qızcığazı, həm də Fontankanı tutmuş barjalarında elə oradaca şam edən kəndliləri (tutaq ki, qəhrəmanımız bu vaxt onun sahili ilə keçirdi) götürüb dəcəlliklə hamını və hər şeyi, milçəkləri hörümçək toruna salan kimi, öz kanvasına toxudu, qəribə adam da bu yeni qazancla artıq öz rahat yuvasına girdi, artıq nahara oturdu, artıq çoxdan naharını etdi və yalnız ona qulluq edən dalğın və həmişə qəmgin Matryona süfrəni yığışdırıb ona çubuğunu uzadanda ayıldı, ayıldı və heyrətlə xatırladı ki, artıq tamam nahar edib, bunun necə olduğunu isə qətiyyən görməyib.

В комнате потемнело; на душе его пусто и грустно; целое царство мечтаний рушилось вокруг него, рушилось без следа, без шума и треска, пронеслось, как сновидение, а он и сам не помнит, что ему грезилось.

Otaq qaraldı; ürəyi boş və qəmgindir; bütöv bir xəyallar səltənəti onun ətrafında uçub dağıldı, izsiz, səssiz-küysüz, şaqqıltısız dağıldı, yuxu kimi keçib getdi, özü də nə gördüyünü xatırlamır.

Но какое-то темное ощущение, от которого слегка заныла и волнуется грудь его, какое-то новое желание соблазнительно щекочет и раздражает его фантазию и незаметно сзывает целый рой новых призраков.

Amma sinəsini yüngülcə sızladıb həyəcanlandıran hansısa qaranlıq bir duyğu, hansısa yeni bir arzu onun təxəyyülünü şirnikləndirici şəkildə qıdıqlayıb qıcıqlandırır və sezdirmədən yeni xəyalətlərdən bütöv bir dəstəni çağırıb toplayır.

В маленькой комнате царствует тишина; уединение и лень нежат воображение; оно воспламеняется слегка, слегка закипает, как вода в кофейнике старой Матрены, которая безмятежно возится рядом, в кухне, стряпая свой кухарочный кофе.

Balaca otaqda sükut hökm sürür; tənhalıq və tənbəllik təxəyyülü əzizləyir; o, yavaş-yavaş alovlanır, yavaş-yavaş qaynamağa başlayır, eynilə yanda, mətbəxdə, aşpaz qəhvəsini bişirərək rahatca qurdalanan qoca Matryonanın qəhvədanındakı su kimi.

Вот оно уже слегка прорывается вспышками, вот уже и книга, взятая без цели и наудачу, выпадает из рук моего мечтателя, не дошедшего и до третьей страницы.

Budur, o, artıq yavaş-yavaş qığılcımlar saçaraq qopub çıxır, budur, məqsədsiz və təsadüfən götürülmüş kitab da üçüncü səhifəyə belə çatmamış xəyalpərəstimin əlindən düşür.

Воображение его снова настроено, возбуждено и вдруг опять новый мир, новая, очаровательная жизнь блеснула перед ним в блестящей своей перспективе. Новый сон — новое счастие! Новый прием утонченного, сладострастного яда!

Onun təxəyyülü yenidən kökləndi, oyandı və birdən yenə yeni bir dünya, yeni, füsunkar bir həyat bütün parlaq mənzərəsi ilə onun qarşısında parıldadı. Yeni yuxu, yeni səadət! İncə, ləzzətli zəhərdən yeni bir qurtum!

О, что ему в нашей действительной жизни. На его подкупленный взгляд, мы с вами, Настенька, живем так лениво, медленно, вяло; на его взгляд, мы все так недовольны нашею судьбою, так томимся нашею жизнью!

Ah, bizim gerçək həyatımız onun nəyinə gərək! Onun qərəzli nəzərində biz sizinlə, Nastenka, elə tənbəl, elə ağır, elə süst yaşayırıq; onun gözündə biz hamımız taleyimizdən elə narazıyıq, həyatımızdan elə bezmişik!

Да и вправду, смотрите, в самом деле, как на первый взгляд всё между нами холодно, угрюмо, точно сердито... «Бедные!» — думает мой мечтатель. Да и не диво, думает!

Doğrudan da, baxın, həqiqətən də, ilk baxışda aramızda hər şey necə soyuq, qaşqabaqlı, sanki acıqlıdır... «Yazıqlar!» — deyə xəyalpərəstim düşünür. Belə düşünməsi də təəccüblü deyil!

Посмотрите на эти волшебные призраки, которые так очаровательно, так прихотливо, так безбрежно и широко слагаются перед ним в такой волшебной, одушевленной картине, где на первом плане, первым лицом, уж конечно, он сам, наш мечтатель, своею дорогою особою.

Onun qarşısında belə sehrli, canlı bir mənzərədə elə füsunkar, elə şıltaq, elə hüdudsuz və geniş qurulan bu sehrli xəyalətlərə baxın; o mənzərənin ön planında, baş qəhrəman kimi, əlbəttə ki, özü, bizim xəyalpərəstimiz, öz əziz şəxsiyyəti ilə dayanır.

Посмотрите, какие разнообразные приключения, какой бесконечный рой Восторженных грез. Вы спросите, может быть, о чем он мечтает? К чему это спрашивать! да обо всем...

Baxın, nə qədər rəngarəng macəralar, vəcdli xəyallardan nə tükənməz bir axın. Bəlkə soruşacaqsınız, o, nə barədə xəyal qurur? Bunu soruşmağa nə hacət! Hər şey barədə...

об роли поэта, сначала не признанного, а потом увенчанного; о дружбе с Гофманом; Варфоломеевская ночь, Диана Вернон, геройская роль при взятии Казани Иваном Васильевичем, Клара Мовбрай, Евфия Денс, собор прелатов и Гус перед ними, восстание мертвецов в «Роберте» (помните музыку? кладбищем пахнет!), Минца и Бренда, сражение при Березине, чтение поэмы у графини В—й-Д—й, Дантон, Клеопатра {{ei suoi amanti}}, домик в Коломне, свой уголок, а подле милое создание, которое слушает вас в зимний вечер, раскрыв ротик и глазки, как слушаете вы теперь меня, мой маленький ангельчик...

Əvvəlcə tanınmayan, sonra isə başına tac qoyulan şairin rolu barədə; Hofmanla dostluq barədə; Varfolomey gecəsi, Diana Vernon, İvan Vasilyeviç Kazanı alanda göstərilən qəhrəmanlıq, Klara Moubrey, Yevfiya Dens, prelatlar məclisi və onların qarşısında Hus, «Robert»də ölülərin qalxması (musiqini xatırlayırsınız? Qəbiristanlıq iyi gəlir!), Minna və Brenda, Berezina döyüşü, qrafinya V—y-D—y yanında poema oxunması, Danton, Kleopatra {{ei suoi amanti}}, Kolomnadakı evcik, öz küncü, yanında isə qış axşamı, indi siz məni dinlədiyiniz kimi, ağzını və gözlərini açıb sizi dinləyən əziz bir varlıq, mənim balaca mələyim...

Нет, Настенька, что ему, что ему, сладострастному ленивцу, в той жизни, в которую нам так хочется с вами?

Yox, Nastenka, sizinlə bizim belə can atdığımız həyat onun, o ləzzət düşkünü tənbəlin nəyinə gərək, nəyinə gərək?

он думает, что это бедная, жалкая жизнь, не предугадывая, что и для него, может быть, когда-нибудь пробьет грустный час, когда он за один день этой жалкой жизни отдаст все свои фантастические годы, и еще не за радость, не за счастие отдаст, и выбирать не захочет в тот час грусти, раскаяния и невозбранного горя.

O düşünür ki, bu, yazıq, acınacaqlı bir həyatdır, və qabaqcadan duymur ki, bəlkə, bir gün onun üçün də kədərli saat çalacaq, o saatda bu acınacaqlı həyatın bir gününə bütün xəyali illərini verəcək, özü də sevinc üçün, səadət üçün yox, elə-belə verəcək, və o kədər, peşmançılıq və hədsiz-hüdudsuz qəm saatında seçim etmək də istəməyəcək.

Но покамест еще не настало оно, это грозное время, — он ничего не желает, потому что он выше желаний, потому что с ним всё, потому что он пресыщен, потому что он сам художник своей жизни и творит ее себе каждый час по новому произволу.

Amma hələlik o dəhşətli vaxt gəlib çatmayıb, o, heç nə arzulamır, çünki arzulardan ucadır, çünki hər şey ondadır, çünki o, doymuşdur, çünki öz həyatının rəssamı özüdür və onu hər saat yeni bir istəklə özü üçün yaradır.

И ведь так легко, так натурально создается этот сказочный, фантастический мир! Как будто и впрямь всё это не призрак!

Bu nağılvari, fantastik dünya axı necə asan, necə təbii yaranır! Sanki həqiqətən də bütün bunlar xəyal deyil!

Право, верить готов в иную минуту, что вся эта жизнь не возбуждения чувства, не мираж, не обман воображения, а что это и впрямь действительное, настоящее, сущее! Отчего ж, скажите, Настенька, отчего же в такие минуты стесняется дух?

Vallah, bəzi anlarda inanmağa hazıram ki, bütün bu həyat hisslərin oyanışı deyil, ilğım deyil, təxəyyülün aldatması deyil, həqiqətən də gerçək, əsl, var olan bir şeydir! Bəs deyin, Nastenka, axı niyə belə anlarda ruh sıxılır?

отчего же каким-то волшебством, по какому-то неведомому произволу ускоряется пульс, брызжут слезы из глаз мечтателя, горят его бледные, увлаженные щеки и такой неотразимой отрадой наполняется всё существование его?

Niyə hansısa sehrlə, hansısa naməlum bir hökmlə nəbz sürətlənir, xəyalpərəstin gözlərindən yaş fışqırır, onun solğun, islanmış yanaqları alovlanır və bütün varlığı belə qarşısıalınmaz bir fərəhlə dolur?

Отчего же целые бессонные ночи проходят как один миг, в неистощимом веселии и счастии, и когда заря блеснет розовым лучом в окна и рассвет осветит угрюмую комнату своим сомнительным фантастическим светом, как у нас, в Петербурге, наш мечтатель, утомленный, измученный, бросается на постель и засыпает в замираниях от восторга своего болезненно-потрясенного духа и с такою томительно-сладкою болью в сердце?

Niyə bütöv yuxusuz gecələr tükənməz şənlik və səadət içində bir an kimi keçib gedir, və şəfəq çəhrayı şüası ilə pəncərələrdə parlayanda, dan yeri də, bizdə, Peterburqda olduğu kimi, öz şübhəli, fantastik işığı ilə qaşqabaqlı otağı işıqlandıranda, yorulmuş, əldən düşmüş xəyalpərəstimiz yatağa atılır və xəstəliklə sarsılmış ruhunun vəcdindən ürəyi gedə-gedə, qəlbində belə üzücü-şirin bir ağrı ilə yuxuya gedir?

Да, Настенька, обманешься и невольно вчуже поверишь, что страсть настоящая, истинная волнует душу его, невольно поверишь, что есть живое, осязаемое в его бесплотных грезах!

Bəli, Nastenka, aldanırsan və istər-istəməz kənardan baxıb inanırsan ki, onun ruhunu əsl, həqiqi ehtiras həyəcanlandırır, istər-istəməz inanırsan ki, onun cismsiz xəyallarında canlı, əllə toxunulası nəsə var!

И ведь какой обман — вот, например, любовь сошла в его грудь со всею неистощимою радостью, со всеми томительными мучениями... Только взгляните на него и убедитесь!

Həm də necə aldatma! Budur, məsələn, məhəbbət onun sinəsinə bütün tükənməz sevinci, bütün üzücü əzabları ilə enib... Yalnız ona bir baxın, əmin olacaqsınız!

Верите ли вы, на него глядя, милая Настенька, что действительно он никогда не знал той, которую он так любил в своем исступленном мечтании? Неужели он только и видел ее в одних обольстительных призраках и только лишь снилась ему эта страсть?

Ona baxa-baxa inanırsınızmı, əziz Nastenka, ki, o, coşğun xəyalında belə sevdiyi qadını həqiqətən heç vaxt tanımayıb? Doğrudanmı o, onu yalnız aldadıcı xəyalətlərdə görüb, bu ehtiras da ona ancaq yuxuda görünüb?

Неужели и впрямь не прошли они рука в руку столько годов своей жизни — одни, вдвоем, отбросив весь мир и соединив каждый свой мир, свою жизнь с жизнью друга?

Doğrudanmı onlar ömürlərinin bu qədər ilini həqiqətən əl-ələ verib keçməyiblər, tək, ikilikdə, bütün dünyanı bir kənara atıb, hər biri öz dünyasını, öz həyatını dostunun həyatına qovuşdurub?

Неужели не она, в поздний час, когда настала разлука, не она лежала, рыдая и тоскуя, на груди его, не слыша бури, разыгравшейся под суровым небом, не слыша ветра, который срывал и уносил слезы с черных ресниц ее?

Doğrudanmı gec saatda, ayrılıq vaxtı çatanda, sərt səmanın altında qopan fırtınanı eşitməyərək, qara kirpiklərindən göz yaşlarını qoparıb aparan küləyi eşitməyərək hıçqıra-hıçqıra, qüssələnə-qüssələnə onun sinəsinə başını qoyan o deyildimi?

Неужели всё это была мечта — и этот сад, унылый, заброшенный и дикий, с дорожками, заросшими мхом, уединенный, угрюмый, где они так часто ходили вдвоем, надеялись, тосковали, любили, любили друг друга так долго, «так долго и нежно»!

Doğrudanmı bunların hamısı xəyal idi: həm bu kədərli, baxımsız və vəhşi, cığırlarını mamır basmış, tənha, qaşqabaqlı bağ ki, orada onlar tez-tez ikilikdə gəzər, ümid bəsləyər, həsrət çəkər, sevər, bir-birini elə uzun sevərdilər, «elə uzun və elə incəliklə»!

И этот странный, прадедовский дом, в котором жила она столько времени уединенно и грустно с старым, угрюмым мужем, вечно молчаливым и желчным, пугавшим их, робких, как детей, уныло и боязливо таивших друг от друга любовь свою?

Bəs o qəribə, ulu babalardan qalma ev ki, qadın orada həmişə susqun və ödlü, uşaq kimi ürkək olub məhəbbətlərini kədər və qorxu içində bir-birindən gizləyən onları vahiməyə salan qoca, qaşqabaqlı əri ilə bu qədər zaman tənha və qəmgin yaşamışdı?

Как они мучились, как боялись они, как невинна, чиста была их любовь и как (уж разумеется, Настенька) злы были люди!

Onlar necə əzab çəkir, necə qorxurdular, məhəbbətləri necə məsum, necə təmiz idi və (əlbəttə ki, Nastenka) adamlar necə qəddar idilər!

И, боже мой, неужели не ее встретил он потом, далеко от берегов своей родины, под чужим небом, полуденным, жарким, в дивном вечном городе, в блеске бала, при громе музыки, в палаццо (непременно в палаццо), потонувшем в море, огней, на этом балконе, увитом миртом и розами, где она, узнав его, так поспешно сняла свою маску и, прошептав: «Я свободна», задрожав, бросилась в его объятия, и, вскрикнув от восторга, прижавшись друг к другу, они в один миг забыли и горе, и разлуку, и все мучения, и угрюмый дом, и старика, и мрачный сад в далекой родине, и скамейку, на которой, с последним страстным поцелуем, она вырвалась из занемевших в отчаянной муке объятий его...

Və, ilahi, doğrudanmı sonra, vətəninin sahillərindən uzaqlarda, yad, cənub, isti bir səma altında, heyrətamiz əbədi şəhərdə, bal parıltısında, musiqi gurultusunda, işıq dənizinə qərq olmuş bir palatsoda (mütləq palatsoda), mərsin və qızılgüllərlə sarılmış o eyvanda rastlaşdığı o deyildimi, o qadın ki, onu tanıyan kimi tələsik maskasını çıxarmış və «Mən azadam» deyə pıçıldayaraq titrəyə-titrəyə onun qucağına atılmışdı, onlar da vəcdlə qışqırıb bir-birinə sarılaraq bir anda həm qəmi, həm ayrılığı, həm bütün əzabları, həm qaşqabaqlı evi, həm qocanı, həm uzaq vətəndəki tutqun bağı, həm də o skamyanı unutmuşdular ki, orada qadın son ehtiraslı busədən sonra ümidsiz əzabdan keyimiş qollarının arasından qopub getmişdi...

О, согласитесь, Настенька, что вспорхнешься, смутишься и покраснеешь, как школьник, только что запихавший в карман украденное из соседнего сада яблоко, когда какой-нибудь длинный, здоровый парень, весельчак и балагур, ваш незваный приятель, отворит вашу дверь и крикнет, как будто ничего не бывало: «А я, брат, сию минуту из Павловска!» Боже мой!

Ah, razılaşın, Nastenka, insan qonşu bağdan oğurladığı almanı indicə cibinə soxmuş məktəbli kimi diksinər, karıxar və qızarar, əgər bu vaxt hansısa ucaboy, sağlam bir oğlan, zarafatcıl və dilli-dilavər, sizin dəvətsiz dostunuz qapınızı açıb heç nə olmamış kimi qışqırsa: «Qardaş, mən elə indicə Pavlovskdan gəlirəm!» İlahi!

старый граф умер, настает неизреченное счастие, — тут люди приезжают из Павловска!

Qoca qraf ölüb, təsvirəgəlməz bir səadət başlayır, elə bu vaxt da Pavlovskdan adamlar gəlir!

Я патетически замолчал, кончив мои патетические возгласы.

Pafoslu nidalarımı bitirib pafosla susdum.

Помню, что мне ужасно хотелось как-нибудь через силу захохотать, потому что я уже чувствовал, что во мне зашевелился какой-то враждебный бесенок, что мне уже начинало захватывать горло, подергивать подбородок и что всё более и более влажнели глаза мои...

Yadımdadır ki, birtəhər, zorla da olsa, qəhqəhə çəkmək dəhşətli dərəcədə istəyirdim, çünki artıq hiss edirdim ki, içimdə hansısa düşmən bir şeytancıq qımıldanmağa başlayıb, artıq boğazım tutulur, çənəm səyriyir, gözlərim getdikcə daha çox yaşarırdı...

Я ожидал, что Настенька, которая слушала меня, открыв свои умные глазки, захохочет всем своим детским, неудержимо-веселым смехом, и уже раскаивался, что зашел далеко, что напрасно рассказал то, что уже давно накипело в моем сердце, о чем я мог говорить как по-писаному, потому что уже давно приготовил я над самим собой приговор, и теперь не удержался, чтоб не прочесть его, признаться, не ожидая, что меня поймут; но, к удивлению моему, она промолчала, погодя немного слегка пожала мне руку и с каким-то робким участием спросила:

Gözləyirdim ki, ağıllı gözlərini açıb məni dinləyən Nastenka bütün o uşaqsayağı, qarşısıalınmaz şən gülüşü ilə qəhqəhə çəkəcək, və artıq peşman idim ki, çox uzağa getmişəm, ürəyimdə çoxdan qaynayıb-daşanı, əzbərdən deyirmiş kimi danışa biləcəyim şeyi boş yerə danışmışam, çünki öz-özümə hökmü çoxdan hazırlamışdım və indi, etiraf edim ki, başa düşüləcəyimi gözləmədən, onu oxumaqdan özümü saxlaya bilməmişdim; amma, təəccübümə rəğmən, o, susdu, bir az keçmiş əlimi yüngülcə sıxdı və bir növ çəkingən bir şəfqətlə soruşdu:

— Неужели и в самом деле вы так прожили всю свою жизнь?

— Doğrudanmı siz bütün ömrünüzü həqiqətən belə yaşamısınız?

— Всю жизнь, Настенька, — отвечал я, — всю жизнь, и, кажется, так и окончу!

— Bütün ömrümü, Nastenka, — deyə cavab verdim, — bütün ömrümü, deyəsən, elə belə də başa vuracağam!

— Нет, этого нельзя, — сказала она беспокойно, — этого не будет; этак, пожалуй, и я проживу всю жизнь подле бабушки. Послушайте, знаете ли, что это вовсе нехорошо так жить?

— Yox, bu olmaz, — deyə o, narahat halda dedi, — bu olmayacaq; belə getsə, mən də bütün ömrümü nənəmin yanında keçirərəm. Qulaq asın, bilirsinizmi ki, belə yaşamaq heç yaxşı deyil?

— Знаю, Настенька, знаю! — вскричал я, не удерживая более своего чувства. — И теперь знаю больше, чем когда-нибудь, что я даром потерял все свои лучшие годы!

— Bilirəm, Nastenka, bilirəm! — deyə daha hissimi saxlaya bilməyib qışqırdım. — İndi də hər zamankından yaxşı bilirəm ki, ən gözəl illərimi hədər itirmişəm!

Теперь это я знаю, и чувствую больнее от такого сознания, потому что сам бог послал мне вас, моего доброго ангела, чтоб сказать мне это и доказать.

İndi bunu bilirəm və bunu dərk etdikcə daha çox ağrı duyuram, çünki bunu mənə söyləmək və sübut etmək üçün sizi, mənim mehriban mələyimi, Allahın özü göndərib.

Теперь, когда я сижу подле вас и говорю с вами, мне уж и страшно подумать о будущем, потому что в будущем — опять одиночество опять эта затхлая, ненужная жизнь; и о чем мечтать будет мне, когда я уже наяву подле вас был так счастлив!

İndi, sizin yanınızda oturub sizinlə danışarkən, gələcəyi düşünmək belə mənə qorxulu gəlir, çünki gələcəkdə yenə tənhalıq, yenə bu kif basmış, lazımsız həyat var; həm də, gerçəkdə sizin yanınızda bu qədər xoşbəxt olduqdan sonra, mən daha nə barədə xəyal quracağam!

О, будьте благословенны, вы, милая девушка, за то, что не отвергли меня с первого раза, за то, что уже я могу сказать, что я жил хоть два вечера в моей жизни!

Ah, var olun, əziz qız, məni ilk dəfədən rədd etmədiyiniz üçün, sayənizdə artıq deyə bilərəm ki, ömrümdə heç olmasa iki axşam yaşamışam!

— Ох, нет, нет! — закричала Настенька, и слезинки заблистали на глазах ее, — нет, так не будет больше; мы так не расстанемся! Что такое два вечера!

— Ah, yox, yox! — deyə Nastenka qışqırdı, gözlərində yaş damlaları parıldadı, — yox, bir daha belə olmayacaq; biz belə ayrılmayacağıq! İki axşam nədir ki!

— Ох, Настенька, Настенька! знаете ли, как надолго вы помирили меня с самим собою? знаете ли, что уже я теперь не буду о себе думать так худо, как думал в иные минуты?

— Ah, Nastenka, Nastenka! Bilirsinizmi, məni özümlə nə qədər uzun müddətə barışdırdınız? Bilirsinizmi ki, artıq bəzi anlarda düşündüyüm kimi özüm haqqında bu qədər pis düşünməyəcəyəm?

Знаете ли, что уже я, может быть, не буду более тосковать о том, что сделал преступление и грех в моей жизни, потому что такая жизнь есть преступление и грех?

Bilirsinizmi ki, bəlkə də, ömrümdə cinayət və günah işlədiyim üçün daha qüssələnməyəcəyəm, çünki belə həyatın özü cinayət və günahdır?

И не думайте, чтоб я вам преувеличивал что-нибудь, ради бога, не думайте этого, Настенька, потому что на меня иногда находят минуты такой тоски, такой тоски...

Elə düşünməyin ki, sizə nəyisə şişirdirəm, Allah xatirinə, belə düşünməyin, Nastenka, çünki bəzən məni elə bir qüssə, elə bir qüssə bürüyür...

Потому что мне уже начинает казаться в эти минуты, что я никогда не способен начать жить настоящею жизнию; потому что мне уже казалось, что я потерял всякий такт, всякое чутье в настоящем, действительном; потому что, наконец, я проклинал сам себя; потому что после моих фантастических ночей на меня уже находят минуты отрезвления, которые ужасны Между тем слышишь, как кругом тебя гремит и кружится в жизненном вихре людская толпа, слышишь, видишь, как живут люди, — живут наяву, видишь, что жизнь для них не заказана, что их жизнь не разлетится, как сон, как видение, что их жизнь вечно обновляющаяся, вечно юная и ни один час ее не похож на другой, тогда как уныла и до пошлости однообразна пуглива фантазия, раба тени, идеи, раба первого облака, которое внезапно застелет солнце и сожмет тоскою настоящее петербургское сердце, которое так дорожит своим солнцем, — а уж в тоске какая фантазия!

Çünki belə anlarda mənə artıq elə gəlməyə başlayır ki, heç vaxt əsl həyatla yaşamağa başlaya bilməyəcəyəm; çünki mənə artıq elə gəlirdi ki, gerçək, real olan şeylərdə hər cür ölçünü, hər cür duyumu itirmişəm; çünki, nəhayət, öz-özümə lənət oxuyurdum; çünki fantastik gecələrimdən sonra məni artıq ayılma anları bürüyür və bu anlar dəhşətlidir. Bu arada eşidirsən ki, ətrafında insan izdihamı həyat burulğanında necə gurlayıb fırlanır, eşidirsən, görürsən ki, insanlar necə yaşayırlar, gerçəkdə yaşayırlar, görürsən ki, həyat onlara qadağan deyil, onların həyatı yuxu kimi, röya kimi sovrulub getməyəcək, onların həyatı daim təzələnən, daim cavan bir həyatdır və onun bir saatı belə o birinə bənzəmir; ürkək fantaziya isə, kölgənin, ideyanın quludur, günəşin üstünü qəfildən örtüb öz günəşinə belə dəyər verən əsl Peterburq ürəyini qüssə ilə sıxan ilk buludun quludur, kədərlidir və bayağılıq dərəcəsində yeknəsəkdir; qüssə içində isə nə fantaziya!

Чувствуешь, что она наконец устает, истощается в вечном напряжении, эта неистощимая фантазия, потому что ведь мужаешь, выживаешь из прежних своих идеалов: они разбиваются в пыль в обломки; если ж нет другой жизни, так приходится строить ее из этих же обломков.

Hiss edirsən ki, o, nəhayət, yorulur, əbədi gərginlikdən tükənir, bu tükənməz fantaziya, çünki axı insan yetkinləşir, köhnə ideallarından ayrılır: onlar toz-torpağa, qırıntılara dönür; başqa həyat yoxdursa, onu elə həmin qırıntılardan qurmaq lazım gəlir.

А между тем чего-то другого просит и хочет душа.

Bu arada isə ruh başqa bir şey diləyir, başqa bir şey istəyir.

И напрасно мечтатель роется, как в золе, в своих старых мечтаниях, ища в этой золе хоть какой-нибудь искорки, чтоб раздуть ее, возобновленным огнем пригреть похолодевшее сердце и воскресить в нем снова всё, что было прежде так мило, что трогало душу, что кипятило кровь, что вырывало слезы из глаз и так роскошно обманывало!

Xəyalpərəst köhnə xəyallarını külü eşələyirmiş kimi boş yerə eşələyir, bu küldə heç olmasa bir qığılcım axtarır ki, onu üfürüb alovlandırsın, təzələnmiş odla soyumuş ürəyini isitsin və orada vaxtilə belə əziz olan, ruhu riqqətə gətirən, qanı qaynadan, gözlərdən yaş axıdan və belə dəbdəbəli şəkildə aldadan hər şeyi yenidən dirçəltsin!

Знаете ли, Настенька, до чего я дошел?

Bilirsinizmi, Nastenka, mən nə günə qalmışam?

знаете ли, что я уже принужден справлять годовщину своих ощущений, годовщину того, что было прежде так мило, чего в сущности никогда не бывало, — потому что эта годовщина справляется всё по тем же глупым, бесплотным мечтаниям, — и делать это, потому что и этих-то глупых мечтаний нет, затем что нечем их выжить: ведь и мечты выживаются!

Bilirsinizmi ki, artıq öz hisslərimin ildönümünü, vaxtilə belə əziz olan, əslində isə heç vaxt olmamış şeylərin ildönümünü qeyd etməyə məcburam (çünki bu ildönümü yenə də elə həmin axmaq, cismsiz xəyalların xatirinə qeyd olunur), həm də bunu ona görə edirəm ki, bu axmaq xəyallar da daha yoxdur, onları yaşatmağa heç nə yoxdur: axı xəyallar da köhnəlib ömrünü başa vurur!

Знаете ли, что я люблю теперь припомнить и посетить в известный срок те места, где был счастлив когда-то по-своему, люблю построить свое настоящее под лад уже безвозвратно прошедшему и часто брожу как тень, без нужды и без цели, уныло и грустно до петербургским закоулкам и улицам.

Bilirsinizmi ki, indi müəyyən vaxtlarda bir zaman özümcə xoşbəxt olduğum yerləri xatırlamağı və ziyarət etməyi sevirəm, indimi artıq geri dönməz keçmişə uyğun qurmağı sevirəm və tez-tez kölgə kimi, lüzumsuz və məqsədsiz, qəmgin və kədərli halda Peterburqun dalanlarında, küçələrində dolaşıram.

Какие всё воспоминания! Припоминается, например, что вот здесь ровно год тому назад, ровно в это же время, в этот же час, по этому же тротуару бродил так же одиноко, так же уныло, как и теперь!

Nə xatirələr! Məsələn, yadıma düşür ki, düz bir il əvvəl, tamam bu vaxtda, bu saatda, elə bu səkidə indiki kimi tək-tənha, indiki kimi qəmgin dolaşırdım!

И припоминаешь, что и тогда мечты были грустны, и хоть и прежде было не лучше, но всё как-то чувствуешь, что как будто и легче, и покойнее было жить, что не было этой черной думы, которая теперь привязалась ко мне; что не было этих угрызений совести, угрызений мрачных, угрюмых, которые ни днем, ни ночью теперь не дают покоя.

Və xatırlayırsan ki, onda da xəyallar kədərli idi, əvvəllər də yaxşı deyildi, amma yenə də necəsə hiss edirsən ki, sanki yaşamaq həm daha yüngül, həm də daha rahat idi, indi mənə yapışmış bu qara fikir yox idi; indi nə gecə, nə gündüz rahatlıq verməyən bu vicdan əzabları, tutqun, qaşqabaqlı əzablar yox idi.

И спрашиваешь себя: где же мечты твои? и покачиваешь головою, говоришь: как быстро летят годы! И опять спрашиваешь себя: что же ты сделал с своими годами? куда ты схоронил свое лучшее время? Ты жил или нет?

Və özündən soruşursan: bəs sənin xəyalların hanı? Başını yırğalayıb deyirsən: illər necə tez uçur! Yenə özündən soruşursan: illərinlə nə etdin? Ən gözəl çağını hara gömdün? Yaşadınmı, yoxsa yox?

Смотри, говоришь себе, смотри, как на свете становится холодно. Еще пройдут годы, и за ними придет угрюмое одиночество, придет с клюкой трясучая старость, а за ними тоска и уныние.

Bax, deyirsən özünə, bax, dünya necə soyuyur. Hələ illər keçəcək, onların ardınca qaşqabaqlı tənhalıq gələcək, əl ağacına söykənmiş titrək qocalıq gələcək, onların ardınca da qüssə və məyusluq.

Побледнеет твой фантастический мир, замрут, увянут мечты твои и осыплются, как желтые листья с деревьев... О, Настенька! ведь грустно будет оставаться одному, одному совершенно, и даже не иметь чего пожалеть — ничего, ровно ничего...

Sənin fantastik dünyan solacaq, xəyalların donub quruyacaq və ağaclardan tökülən sarı yarpaqlar kimi tökülüb gedəcək... Ah, Nastenka! Axı tək qalmaq, büsbütün tək qalmaq, hətta heyifsilənməyə bir şey də olmamaq necə kədərli olacaq, heç nə, qətiyyən heç nə...

потому что всё, что потерял-то, всё это, всё было ничто, глупый, круглый нуль, было одно лишь мечтанье!

Çünki itirdiyin hər şey, bunların hamısı, hamısı heç nə idi, axmaq, tam bir sıfır idi, yalnız bir xəyal idi!

— Ну, не разжалобливайте меня больше! — проговорила Настенька, утирая слезинку, которая выкатилась из глаз ее. — Теперь кончено! Теперь мы будем вдвоем; теперь, что ни случись со мной, уж мы никогда не расстанемся. Послушайте.

— Yaxşı, məni daha kövrəltməyin! — deyə Nastenka gözündən diyirlənən yaşı silərək dilləndi. — İndi bitdi! İndi biz ikilikdə olacağıq; indi başıma nə gəlsə də, biz heç vaxt ayrılmayacağıq. Qulaq asın.

Я простая девушка, я мало училась, хотя мне бабушка и нанимала учителя; но, право, я вас понимаю, потому что всё, что вы мне пересказали теперь, я уж сама прожила, когда бабушка меня пришпилила к платью.

Mən sadə bir qızam, az oxumuşam, nənəm mənə müəllim tutsa da; amma, vallah, sizi başa düşürəm, çünki indi mənə danışdığınız hər şeyi nənəm məni paltarına sancaqlayanda özüm yaşamışam.

Конечно, я бы так не рассказала хорошо, как вы рассказали, я не училась, — робко прибавила она, потому что всё еще чувствовала какое-то уважение к моей патетической речи и к моему высокому слогу, — но я очень рада, что вы совершенно открылись мне.

Əlbəttə, mən sizin danışdığınız kimi gözəl danışa bilməzdim, oxumamışam, — deyə o, çəkinə-çəkinə əlavə etdi, çünki hələ də mənim pafoslu nitqimə və yüksək üslubuma bir növ ehtiram duyurdu, — amma çox şadam ki, siz mənə tamamilə açıldınız.

Теперь я вас знаю, совсем, всего знаю. И знаете что? я вам хочу рассказать и свою историю, всю без утайки, а вы мне после за то дадите совет. Вы очень умный человек; обещаетесь ли вы, что вы дадите мне этот совет?

İndi sizi tanıyıram, tamamilə, bütün varlığınızla tanıyıram. Bilirsiniz nə var? Mən də sizə öz əhvalatımı danışmaq istəyirəm, heç nə gizlətmədən, siz də bunun əvəzində sonra mənə məsləhət verərsiniz. Siz çox ağıllı adamsınız; söz verirsinizmi ki, mənə bu məsləhəti verəcəksiniz?

— Ах, Настенька, — отвечал я, — я хоть и никогда не был советником, и тем более умным советником, но теперь вижу, что если мы всегда будем так жить, то это будет как-то очень умно и каждый друг другу надает премного умных советов!

— Ah, Nastenka, — deyə cavab verdim, — mən heç vaxt məsləhətçi olmamışam, ağıllı məsləhətçi isə heç olmamışam, amma indi görürəm ki, əgər biz həmişə belə yaşasaq, bu, necəsə çox ağıllı olacaq və hər birimiz o birinə yığın-yığın ağıllı məsləhət verəcək!

Ну, хорошенькая моя Настенька, какой же вам совет? Говорите мне прямо; я теперь так весел, счастлив, смел и умен, что за словом не полезу в карман.

Yaxşı, mənim qəşəng Nastenkam, sizə nə məsləhət lazımdır? Açığını deyin; mən indi elə şən, xoşbəxt, cəsur və ağıllıyam ki, söz tapmaqda çətinlik çəkməyəcəyəm.

— Нет, нет! — перебила Настенька засмеявшись, — мне нужен не один умный совет, мне нужен совет сердечный, братский, так, как бы вы уже век свой любили меня!

— Yox, yox! — deyə Nastenka gülərək sözümü kəsdi, — mənə təkcə ağıllı məsləhət lazım deyil, mənə ürəkdən gələn, qardaşca bir məsləhət lazımdır, elə bil siz məni bütün ömrünüz boyu sevmisiniz!

— Идет, Настенька, идет! — закричал я в восторге, — и если б я уже двадцать лет вас любил, то все-таки не любил бы сильнее теперешнего!

— Oldu, Nastenka, oldu! — deyə vəcdlə qışqırdım, — sizi artıq iyirmi il sevsəydim belə, yenə indikindən güclü sevməzdim!

— Руку вашу! — сказала Настенька.

— Əlinizi verin! — dedi Nastenka.

— Вот она! — отвечал я, подавая ей руку.

— Budur! — deyə əlimi ona uzatdım.

— Итак, начнемте мою историю!

— Beləliklə, mənim əhvalatıma başlayaq!

История Настеньки

Nastenkanın əhvalatı

— Половину истории вы уже знаете, то есть вы знаете что у меня есть старая бабушка...

— Əhvalatın yarısını artıq bilirsiniz, yəni bilirsiniz ki, mənim qoca bir nənəm var...

— Если другая половина так же недолга, как и эта... — перебил было я засмеявшись.

— Əgər o biri yarısı da bunun qədər qısadırsa... — deyə gülərək sözünü kəsmək istədim.

— Молчите и слушайте. Прежде всего уговор: не перебивать меня, а не то я, пожалуй, собьюсь. Ну, слушайте же смирно.

— Susun və qulaq asın. Hər şeydən əvvəl bir şərt: sözümü kəsməyin, yoxsa, kim bilir, çaşaram. Hə, indi sakitcə qulaq asın.

Есть у меня старая бабушка. Я к ней попала еще очень маленькой девочкой, потому что у меня умерли и мать и отец. Надо думать, что бабушка была прежде богаче, потому что и теперь вспоминает о лучших днях.

Mənim qoca bir nənəm var. Hələ lap balaca ikən onun yanına düşmüşəm, çünki anam da, atam da ölmüşdü. Görünür, nənəm əvvəllər daha varlı olub, çünki indi də yaxşı günlərini xatırlayır.

Она же меня выучила по-французски и потом наняла мне учителя. Когда мне было пятнадцать лет (а теперь мне семнадцать), учиться мы кончили. Вот в это время я и нашалила; уж что я сделала — я вам не скажу; довольно того, что проступок был небольшой.

Mənə fransızcanı da o öyrətdi, sonra da mənə müəllim tutdu. On beş yaşım olanda (indi on yeddi yaşım var) dərsləri bitirdik. Elə bu vaxt da bir dəcəllik elədim; nə elədiyimi sizə deməyəcəyəm; bircə onu deyim ki, günahım böyük deyildi.

Только бабушка подозвала меня к себе в одно утро и сказала, что так как она слепа, то за мной не усмотрит, взяла булавку и пришпилила мое платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю жизнь сидеть, если, разумеется, я не сделаюсь лучше.

Sadəcə, bir səhər nənəm məni yanına çağırıb dedi ki, kor olduğu üçün mənə göz qoya bilmir, sancaq götürüb paltarımı öz paltarına sancaqladı və elə oradaca dedi ki, əgər, əlbəttə, mən yola gəlməsəm, bütün ömrümüzü belə oturacağıq.

Одним словом, в первое время отойти никак нельзя было: и работай, и читай, и учись — всё подле бабушки. Я было попробовала схитрить один раз и уговорила сесть на мое место Феклу. Фекла — наша работница, она глуха.

Bir sözlə, əvvəlcə heç yana tərpənmək mümkün deyildi: iş görsən də, kitab oxusan da, dərs hazırlasan da, hamısı nənəmin yanında. Bir dəfə hiylə işlətməyə cəhd etdim və Feklanı yerimə oturmağa razı saldım. Fekla bizim qulluqçumuzdur, kardır.

Фекла села вместо меня; бабушка в это время заснула в креслах, а я отправилась недалеко к подруге. Ну, худо и кончилось. Бабушка без меня проснулась и о чем-то спросила, думая, что я всё еще сижу смирно на месте.

Fekla mənim yerimə oturdu; nənəm bu vaxt kresloda yuxuya getmişdi, mən də yaxındakı bir rəfiqəmin yanına getdim. Eh, axırı da pis qurtardı. Nənəm mən yoxkən oyandı və mənim hələ də yerimdə sakitcə oturduğumu düşünüb nə isə soruşdu.

Фекла-то видит, что бабушка спрашивает, а сама не слышит про что, думала, думала, что ей делать, отстегнула булавку да и пустилась бежать...

Fekla görür ki, nənəm nə isə soruşur, amma özü nə soruşduğunu eşitmir, fikirləşdi, fikirləşdi ki, nə etsin, sancağı açıb götürüldü qaçdı...

Тут Настенька остановилась и начала хохотать. Я засмеялся вместе с нею. Она тотчас же перестала.

Burada Nastenka dayanıb qəhqəhə çəkməyə başladı. Mən də onunla birlikdə güldüm. O, dərhal kəsdi.

— Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой. Это я смеюсь, оттого что смешно... Что же делать, когда бабушка, право, такая, а только я ее все-таки немножко люблю.

— Qulaq asın, siz nənəmə gülməyin. Mən gülürəm, çünki gülməlidir... Nə etməli, nənəm, doğrudan da, belədir, amma mən onu yenə də bir az sevirəm.

Ну, да тогда и досталось мне: тотчас меня опять посадили на место и уж ни-ни, шевельнуться было нельзя.

Hə, onda yaxşıca cəzamı aldım: dərhal məni yenidən yerimə oturtdular, daha qətiyyən, tərpənmək belə olmazdı.

Ну-с, я вам еще позабыла сказать, что у нас, то есть у бабушки, свой дом, то есть маленький домик, всего три окна, совсем деревянный и такой же старый, как бабушка; а наверху мезонин; вот и переехал к нам в мезонин новый жилец...

Bəli, sizə deməyi unutmuşdum ki, bizim, yəni nənəmin, öz evi var, yəni balaca bir evcik, cəmi üç pəncərəli, başdan-başa taxta, özü də nənəm kimi qoca; yuxarıda da mansard var; budur, bizə, o mansarda yeni bir kirayənişin köçdü...

— Стало быть, был и старый жилец? — заметил я мимоходом.

— Deməli, köhnə kirayənişin də olub? — deyə ötəri qeyd etdim.

— Уж конечно, был, — отвечала Настенька, — и который умел молчать лучше вас. Правда, уж он едва языком ворочал.

— Əlbəttə ki, olub, — deyə Nastenka cavab verdi, — özü də sizdən yaxşı susmağı bacarırdı. Düzdür, onun dili artıq güclə tərpənirdi.

Это был старичок, сухой, немой, слепой, хромой, так что наконец ему стало нельзя жить на свете, он и умер; а затем и понадобился новый жилец, потому что нам без жильца жить нельзя: это с бабушкиным пенсионом почти весь наш доход.

Qupquru, lal, kor, axsaq bir qoca idi, axırda dünyada yaşaya bilməz oldu və öldü; sonra da yeni kirayənişin lazım oldu, çünki biz kirayənişinsiz yaşaya bilmərik: nənəmin pensiyası ilə birlikdə bütün gəlirimiz demək olar ki, budur.

Новый жилец как нарочно был молодой человек, нездешний, заезжий.

Yeni kirayənişin elə bil qəsdən cavan bir oğlan idi, buralı deyildi, gəlmə idi.

Так как он не торговался, то бабушка и пустила его, а потом и спрашивает: «Что, Настенька, наш жилец молодой или нет?» Я солгать не хотела: «Так, говорю, бабушка, не то чтоб совсем молодой, а так, не старик».

Qiymət üstündə çənə-boğaz etmədiyi üçün nənəm onu evə buraxdı, sonra da soruşur: «Nastenka, kirayənişinimiz cavandır, ya yox?» Yalan demək istəmədim: «Elədir, deyirəm, nənə, elə də lap cavan deyil, amma qoca da deyil.»

«Ну, и приятной наружности?» — спрашивает бабушка.

«Bəs görkəmi xoşdur?» — deyə nənəm soruşur.

Я опять лгать не хочу. «Да, приятной, говорю, наружности, бабушка!» А бабушка говорит: «Ах! наказанье, наказанье! Я это, внучка, тебе для того говорю, чтоб ты на него не засматривалась. Экой век какой!

Yenə yalan demək istəmirəm. «Hə, deyirəm, görkəmi xoşdur, nənə!» Nənəm də deyir: «Ah, bəlaya bax, bəlaya! Bunu sənə, nəvəcan, ona görə deyirəm ki, gözünü ona dikib baxmayasan. Bu nə zəmanədir, ay aman!

поди, такой мелкий жилец, а ведь тоже приятной наружности: не то в старину!»

bir bax, belə xırda bir kirayənişin, amma görkəmi də xoşdur: köhnə zamanda belə deyildi!»

А бабушке всё бы в старину! И моложе-то она была в старину, и солнце-то было в старину теплее, и сливки в старину не так скоро кисли — всё в старину!

Nənəmə qalsa, hər şey köhnə zamanda idi! Köhnə zamanda özü də cavan idi, köhnə zamanda günəş də daha isti idi, köhnə zamanda qaymaq da bu qədər tez turşumurdu; nə desən, köhnə zamanda!

Вот я сижу и молчу, а про себя думаю: что же это бабушка сама меня надоумливает, спрашивает, хорош ли, молод ли жилец? Да только так, только подумала, и тут же стала опять петли считать, чулок вязать, а потом совсем позабыла.

Mən də oturub susuram, amma öz-özümə fikirləşirəm: nə olub nənəmə ki, özü mənim ağlıma belə fikir salır, kirayənişin yaraşıqlıdırmı, cavandırmı deyə soruşur? Amma elə-belə, bircə anlıq fikirləşdim, elə o dəqiqə yenə ilmələri saymağa, corab toxumağa başladım, sonra da tamam unutdum.

Вот раз поутру к нам и приходит жилец, спросить о том, что ему комнату обещали обоями оклеить. Слово за слово, бабушка же болтлива, и говорит: «Сходи, Настенька, ко мне в спальню, принеси счеты».

Bir səhər kirayənişin yanımıza gəlir ki, ona otağına divar kağızı vurdurmağı vəd etmişdilər, onu soruşsun. Söz sözü çəkdi, nənəm də ki dilli-dilavərdir, deyir: «Nastenka, get yataq otağıma, çötkəni gətir».

Я тотчас же вскочила, вся, не знаю отчего, покраснела, да и позабыла, что сижу пришпиленная; нет, чтоб тихонько отшпилить чтобы жилец не видал, — рванулась так, что бабушкино кресло поехало.

Mən dərhal yerimdən sıçradım, bilmirəm niyə, qıpqırmızı qızardım, sancaqlanıb oturduğumu da unutdum; kirayənişin görməsin deyə, sancağı yavaşca açmaq əvəzinə elə dartındım ki, nənəmin kreslosu yerindən sürüşdü.

Как я увидела, что жилец всё теперь узнал про меня, покраснела, стала на месте как вкопанная да вдруг и заплакала, — так стыдно и горько стало в эту минуту, что хоть на свет не глядеть! Бабушка кричит: «Что ж ты стоишь?» — а я еще пуще...

Kirayənişinin indi mənim barəmdə hər şeyi bildiyini görəndə qızardım, yerimdə mıx kimi donub qaldım, birdən də ağladım; o an elə xəcalət çəkdim, ürəyim elə acıdı ki, heç dünyaya baxmaq istəmirdim! Nənəm qışqırır: «Bəs niyə dayanmısan?» Mən isə daha da betər...

Жилец, как увидел, увидел, что мне его стыдно стало, откланялся и тотчас ушел!

Kirayənişin gördü, mənim ondan utandığımı gördü, təzim edib dərhal çıxıb getdi!

С тех пор я, чуть шум в сенях, как мертвая. Вот, думаю, жилец идет, да потихоньку на всякий случай и отшпилю булавку. Только всё был не он, не приходил.

O vaxtdan dəhlizdə azca səs eşidən kimi ölü kimi donub qalıram. Fikirləşirəm ki, budur, kirayənişin gəlir, hər ehtimala qarşı sancağı da yavaşca açıram. Amma hər dəfə o olmurdu, gəlmirdi.

Про шло две недели; жилец и присылает сказать с Феклой что у него книг много французских и что всё хороши книги, так что можно читать; так не хочет ли бабушка чтоб я их ей почитала, чтоб не было скучно?

İki həftə keçdi; kirayənişin Fekla ilə xəbər göndərir ki, onun çoxlu fransız kitabı var, hamısı da yaxşı kitablardır, oxumaq olar; nənə istəmirmi ki, darıxmasın deyə, onları ona mən oxuyum?

Бабушка согласилась с благодарностью, только всё спрашивала нравственные книги или нет, потому что если книги безнравственные, так тебе, говорит, Настенька, читать никак нельзя, ты дурному научишься.

Nənəm minnətdarlıqla razı oldu, amma hey soruşurdu ki, kitablar əxlaqlıdır, ya yox, çünki kitablar əxlaqsızdırsa, deyir, Nastenka, onları oxumaq sənə heç olmaz, pis şeylər öyrənərsən.

— А чему ж научусь, бабушка? Что там написано?

— Axı nə öyrənərəm, nənə? Orada nə yazılıb?

— А!

— Ah!

говорит, описано в них, как молодые люди соблазняют благонравных девиц, как они, под предлогом того, что хотят их взять за себя, увозят их из дому родительского, как потом оставляют этих несчастных девиц на волю судьбы и они погибают самым плачевным образом.

deyir, orada yazılır ki, cavan oğlanlar əxlaqlı qızları necə yoldan çıxarır, onlarla evlənmək bəhanəsi ilə onları ata evindən necə qaçırır, sonra bu bədbəxt qızları necə taleyin ixtiyarına buraxır, onlar da ən acınacaqlı şəkildə məhv olub gedirlər.

Я, говорит бабушка, много таких книжек читала, и всё, говорит, так прекрасно описано, что ночь сидишь, тихонько читаешь. Так ты, говорит, Настенька, смотри, их не прочти. Каких это, говорит, он книг прислал?

Mən, deyir nənəm, belə kitabları çox oxumuşam, hamısı da, deyir, elə gözəl yazılıb ki, bütün gecəni oturub yavaşca oxuyursan. Ona görə də, deyir, Nastenka, bax ha, onları oxumayasan. Bəs, deyir, o hansı kitabları göndərib?

— А всё Вальтера Скотта романы, бабушка.

— Hamısı Valter Skottun romanlarıdır, nənə.

— Вальтера Скотта романы! А полно, нет ли тут каких-нибудь шашней? Посмотри-ка, не положил ли он в них какой-нибудь любовной записочки?

— Valter Skottun romanları! Yaxşı, bəs burada bir kələk-zad olmasın? Bir bax gör, içinə bir sevgi məktubu-zad qoymayıb ki?

— Нет, говорю, бабушка, нет записки.

— Yox, deyirəm, nənə, məktub yoxdur.

— Да ты под переплетом посмотри; они иногда в переплет запихают, разбойники!..

— Sən cildin altına da bax; bəzən cildin içinə soxurlar, quldurlar!..

— Нет, бабушка, и под переплетом нет ничего.

— Yox, nənə, cildin altında da heç nə yoxdur.

— Ну то-то же!

— Hə, belə de!

Вот мы и начали читать Вальтер-Скотта и в какой-нибудь месяц почти половину прочли. Потом он еще и еще присылал. Пушкина присылал, так что наконец я без книг и быть не могла и перестала думать, как бы выйти за китайского принца.

Beləliklə, Valter Skottu oxumağa başladıq və bir ayın içində az qala yarısını oxuduq. Sonra o, yenə də, yenə də göndərdi. Puşkini də göndərirdi, belə ki, axırda mən kitabsız yaşaya bilmirdim, Çin şahzadəsinə necə ərə gedəcəyimi fikirləşməyi də tərgitdim.

Так было дело, когда один раз мне случилось повстречаться с нашим жильцом на лестнице. Бабушка за чем-то послала меня.

İş bu yerdə ikən bir dəfə pilləkəndə kirayənişinimizlə rastlaşdım. Nənəm məni nəyəsə göndərmişdi.

Он остановился, я покраснела, и он покраснел; однако засмеялся, поздоровался, о бабушкином здоровье спросил и говорит: «Что, вы книги прочли?» Я отвечала: «Прочла».

O dayandı, mən qızardım, o da qızardı; amma güldü, salam verdi, nənəmin səhhətini soruşdu və deyir: «Necə, kitabları oxudunuz?» Cavab verdim: «Oxudum».

«Что же, говорит, вам больше понравилось?» Я и говорю: «„Ивангое“ да Пушкин больше всех понравились». На этот раз тем и кончилось.

«Bəs, deyir, ən çox hansı xoşunuza gəldi?» Mən də deyirəm: «Ən çox «Ayvenho» ilə Puşkin xoşuma gəldi». Bu dəfə iş bununla bitdi.

Через неделю я ему опять попалась на лестнице. В этот раз бабушка не посылала, а мне самой надо было за чем-то. Был третий час, а жилец в это время домой приходил. «Здравствуйте!» — говорит. Я ему: «Здравствуйте!»

Bir həftə sonra yenə pilləkəndə ona rast gəldim. Bu dəfə nənəm göndərməmişdi, özümün nəsə işim vardı. Saat ikini keçmişdi, kirayənişin də bu vaxt evə qayıdırdı. «Salam!» deyir. Mən də ona: «Salam!»

— А что, говорит, вам не скучно целый день сидеть вместе с бабушкой?

— Necə, deyir, bütün günü nənənizin yanında oturmaqdan darıxmırsınız?

Как он это у меня спросил, я, уж не знаю отчего, покраснела, застыдилась, и опять мне стало обидно, видно оттого, что уж другие про это дело расспрашивать стали. Я уж было хотела не отвечать и уйти, да сил не было.

Bunu məndən soruşanda, bilmirəm niyə, qızardım, utandım, yenə də könlüm qırıldı, yəqin ona görə ki, artıq başqaları da bu işi soruşub-sorağlamağa başlamışdı. Cavab verməyib çıxıb getmək istəyirdim, amma halım yox idi.

— Послушайте, говорит, вы добрая девушка! Извините, что я с вами так говорю, но, уверяю вас, я вам лучше бабушки вашей желаю добра. У вас подруг нет никаких, к которым бы можно было в гости пойти?

— Qulaq asın, deyir, siz yaxşı qızsınız! Bağışlayın ki, sizinlə belə danışıram, amma inanın, sizin xeyrinizi nənənizdən çox istəyirəm. Heç rəfiqəniz yoxdur ki, qonaq gedəsiniz?

Я говорю, что никаких, что была одна, Машенька, да и та в Псков уехала.

Deyirəm ki, heç kəs yoxdur, bircə Maşenka vardı, o da Pskova köçüb getdi.

— Послушайте, говорит, хотите со мною в театр поехать?

— Qulaq asın, deyir, mənimlə teatra getmək istəyirsiniz?

— В театр? как же бабушка-то?

— Teatra? Bəs nənəm necə olsun?

— Да вы, говорит, тихонько от бабушки...

— Elə, deyir, nənənizdən xəbərsiz...

— Нет, говорю, я бабушку обманывать не хочу. Прощайте-с!

— Yox, deyirəm, nənəmi aldatmaq istəmirəm. Salamat qalın!

— Ну, прощайте, говорит, а сам ничего не сказал.

— Yaxşı, salamat qalın, deyir, özü də başqa heç nə demədi.

Только после обеда и приходит он к нам; сел, долго говорил с бабушкой, расспрашивал, что она, выезжает ли куда-нибудь, есть ли знакомые, — да вдруг и говорит: «А сегодня я было ложу взял в оперу; „Севильского цирюльника“ дают, знакомые ехать хотели, да потом отказались, у меня и остался билет на руках».

Amma nahardan sonra bizə gəlir; oturdu, nənəmlə uzun-uzadı söhbət etdi, ondan hal-əhval tutdu, bir yerə çıxırmı, tanışları varmı, birdən də deyir: «Bu gün operada loja götürmüşdüm; «Sevilya bərbəri»ni göstərirlər, tanışlarım getmək istəyirdilər, sonra fikirlərindən daşındılar, bilet də əlimdə qaldı».

— «Севильского цирюльника»! — закричала бабушка, — да это тот самый «Цирюльник», которого в старину давали?

— «Sevilya bərbəri»! — deyə nənəm qışqırdı. — Bu, köhnə zamanda göstərilən həmin «Bərbər»dir?

— Да, говорит, это тот самый «Цирюльник», — да и взглянул на меня. А я уж всё поняла, покраснела, и у меня сердце от ожидания запрыгало!

— Bəli, deyir, elə həmin «Bərbər»dir, — deyib mənə baxdı. Mən isə hər şeyi başa düşmüşdüm, qızardım, ürəyim intizardan atlanmağa başladı!

— Да как же, говорит бабушка, как не знать. Я сама в старину на домашнем театре Розину играла!

— Necə bilməyim, deyir nənəm, necə bilməyim. Köhnə zamanda ev teatrında Rozinanı özüm oynamışam!

— Так не хотите ли ехать сегодня? — сказал жилец. — У меня билет пропадает же даром.

— Bəs bu gün getmək istəmirsiniz? — deyə kirayənişin soruşdu. — Biletim onsuz da hədər gedir.

— Да, пожалуй, поедем, говорит бабушка, отчего же не поехать? А вот у меня Настенька в театре никогда не была.

— Olar, gedək, deyir nənəm, niyə də getməyək? Mənim Nastenkam da heç vaxt teatrda olmayıb.

Боже мой, какая радость! Тотчас же мы собрались, снарядились и поехали. Бабушка хоть и слепа, а все-таки ей хотелось музыку слушать, да, кроме того, она старушка добрая: больше меня потешить хотела, сами-то мы никогда бы не собрались.

Aman Allah, nə sevinc idi! Dərhal yığışdıq, geyinib-keçindik, yola düşdük. Nənəm kor olsa da, yenə də musiqiyə qulaq asmaq istəyirdi, bir də ki, mehriban qarıdır: daha çox məni sevindirmək istəyirdi, yoxsa özümüz heç vaxt getməyə yığışmazdıq.

Уж какое было впечатление от «Севильского цирюльника», я вам не скажу, только во весь этот вечер жилец наш так хорошо смотрел на меня, так хорошо говорил, что я тотчас увидела, что он меня хотел испытать поутру, предложив, чтоб я одна с ним поехала.

«Sevilya bərbəri»ndən nə təəssürat aldığımı sizə deməyəcəyəm, ancaq bütün o axşam kirayənişinimiz mənə elə xoş baxırdı, elə xoş danışırdı ki, dərhal anladım: səhər mənə onunla tək getməyi təklif edəndə məni sınamaq istəyirmiş.

Ну, радость какая! Спать я легла такая гордая, такая веселая, так сердце билось, что сделалась маленькая лихорадка, и я всю ночь бредила о «Севильском цирюльнике».

Ah, nə sevinc idi! Elə qürurlu, elə şən yatdım, ürəyim elə döyünürdü ki, azca qızdırmam qalxdı, bütün gecəni «Sevilya bərbəri» barədə sayıqladım.

Я думала, что после этого он всё будет заходить чаще и чаще, — не тут-то было. Он почти совсем перестал. Так, один раз в месяц, бывало, зайдет, и то только с тем, чтоб в театр пригласить. Раза два мы опять потом съездили.

Elə bilirdim ki, bundan sonra o, getdikcə daha tez-tez gələcək, amma heç də elə olmadı. Az qala tamam gəlməz oldu. Ayda bir dəfə, bəlkə, bir gələrdi, o da ancaq bizi teatra çağırmaq üçün. Sonra yenə bir-iki dəfə getdik.

Только уж этим я была совсем недовольна. Я видела, что ему просто жалко было меня за то, что я у бабушки в таком загоне, а больше-то и ничего.

Ancaq bundan mən heç razı deyildim. Görürdüm ki, nənəmin əlində belə sıxıntıda olduğum üçün sadəcə mənə yazığı gəlir, vəssalam, başqa heç nə.

Дальше и дальше, и нашло на меня: и сидеть-то я не сижу, и читать-то я не читаю, и работать не работаю, иногда смеюсь и бабушке что-нибудь назло делаю, другой раз просто плачу. Наконец, я похудела и чуть было не стала больна.

Get-gedə məni bir hal bürüdü: nə oturub otura bilirəm, nə oxuya bilirəm, nə də iş görə bilirəm; gah gülürəm, nənəmin acığına nəsə edirəm, gah da sadəcə ağlayıram. Axırda arıqladım, az qaldı xəstələnim.

Оперный сезон прошел, и жилец к нам совсем перестал заходить; когда же мы встречались — всё на той же лестнице, разумеется, — он так молча поклонится, так серьезно, как будто и говорить не хочет, и уж сойдет совсем на крыльцо, а я всё еще стою на половине лестницы, красная как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову, когда я с ним повстречаюсь.

Opera mövsümü bitdi, kirayənişin də bizə tamam gəlməz oldu; rastlaşanda isə, əlbəttə, yenə həmin pilləkəndə, elə səssizcə, elə ciddi baş əyirdi ki, sanki danışmaq da istəmir, artıq lap aşağı, qapının ağzına düşmüş olurdu, mən isə hələ də pilləkənin ortasında albalı kimi qıpqırmızı dayanırdım, çünki onunla rastlaşanda bütün qanım başıma vururdu.

Теперь сейчас и конец. Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам приходит и говорит бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что должно ему опять уехать на год в Москву. Я, как услышала, побледнела и упала на стул как мертвая.

İndi lap sonuna gəlirik. Düz bir il əvvəl, may ayında kirayənişin yanımıza gəlib nənəmə deyir ki, buradakı işini tamam yoluna qoyub və indi yenə bir illiyə Moskvaya getməlidir. Bunu eşidəndə rəngim ağardı, ölü kimi stula yıxıldım.

Бабушка ничего не заметила, а он, объявив; что уезжает от нас, откланялся нам и ушел.

Nənəm heç nə hiss etmədi, o isə bizdən getdiyini bildirib təzim etdi və çıxıb getdi.

Что мне делать? Я думала-думала, тосковала-тосковала, да наконец и решилась. Завтра ему уезжать, а я порешила, что всё кончу вечером, когда бабушка уйдет спать. Так и случилось.

Nə edəydim? Fikirləşdim, fikirləşdim, qəm yedim, qəm yedim, axırda qərara gəldim. Sabah o gedəcəkdi, mən də qət etdim ki, axşam, nənəm yatmağa gedəndə hər şeyi bitirəcəyəm. Elə də oldu.

Я навязала в узелок всё, что было платьев, сколько нужно белья, и с узелком в руках, ни жива ни мертва, пошла в мезонин к нашему жильцу. Думаю, я шла целый час по лестнице. Когда же отворила к нему, дверь, он так и вскрикнул, на меня глядя.

Nə qədər paltarım vardısa, lazım olan qədər də alt paltarı götürüb hamısını bir boxçaya düyünlədim və boxça əlimdə, nə ölü, nə diri, mansarda, kirayənişinimizin yanına qalxdım. Elə bilirəm ki, pilləkəni düz bir saat qalxdım. Qapısını açanda o, mənə baxan kimi qışqırdı.

Он думал, что я привидение, и бросился мне воды подать, потому что я едва стояла на ногах. Сердце так билось, что в голове больно было, и разум мой помутился.

Məni kabus sandı və mənə su verməyə cumdu, çünki güclə ayaq üstə dururdum. Ürəyim elə döyünürdü ki, başım ağrıyırdı, ağlım da dumanlanmışdı.

Когда же я очнулась, то начала прямо тем, что положила свой узелок к нему на постель, сама села подле, закрылась руками и заплакала в три ручья.

Özümə gələndə isə işə onunla başladım ki, boxçamı onun yatağının üstünə qoydum, özüm də yanında oturdum, üzümü əllərimlə örtüb hönkür-hönkür ağladım.

Он, кажется, мигом всё понял и стоял передо мной бледный и так грустно глядел на меня, что во мне сердце надорвало.

O, deyəsən, hər şeyi bir anda başa düşdü, qarşımda rəngi ağarmış halda dayanıb mənə elə qəmli-qəmli baxırdı ki, ürəyim parçalandı.

— Послушайте, — начал он, — послушайте, Настенька, я ничего не могу; я человек бедный; у меня покамест нет ничего, даже места порядочного; как же мы будем жить, если б я и женился на вас?

— Qulaq asın, — deyə başladı, — qulaq asın, Nastenka, mənim əlimdən heç nə gəlmir; mən kasıb adamam; hələlik heç nəyim yoxdur, əməlli-başlı bir vəzifəm də yoxdur; sizinlə evlənsəm belə, necə dolanarıq?

Мы долго говорили, но я наконец пришла в исступление, сказала, что не могу жить у бабушки, что убегу от нее, что не хочу, чтоб меня булавкой пришпиливали, и что я, как он хочет, поеду с ним в Москву, потому что без него жить не могу.

Uzun-uzadı danışdıq, amma axırda özümdən çıxdım, dedim ki, nənəmin yanında yaşaya bilmərəm, ondan qaçacağam, istəmirəm ki, məni sancaqla sancaqlasınlar, o necə istəsə, onunla Moskvaya gedəcəyəm, çünki onsuz yaşaya bilmərəm.

И стыд, и любовь, и гордость — всё разом говорило во мне, и я чуть не в судорогах упала на постель. Я так боялась отказа!

Həm xəcalət, həm məhəbbət, həm qürur, hamısı birdən içimdə dil açmışdı və az qala qıcolma içində yatağa yıxıldım. Rədd cavabı almaqdan elə qorxurdum!

Он несколько минут сидел молча, потом встал, подошел ко мне и взял меня за руку.

O, bir neçə dəqiqə susub oturdu, sonra qalxıb yanıma gəldi və əlimdən tutdu.

— Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! — начал он тоже сквозь слезы, — послушайте.

— Qulaq asın, mənim mehriban, mənim əziz Nastenkam! — deyə o da göz yaşları içində başladı, — qulaq asın.

Клянусь вам, что если когда-нибудь я буду в состоянии жениться, то непременно вы составите мое счастие; уверяю, теперь только одни вы можете составить мое счастье. Слушайте: я еду в Москву и пробуду там ровно год. Я надеюсь устроить дела свои.

Sizə and içirəm ki, nə vaxtsa evlənməyə imkanım olsa, mənim xoşbəxtliyim mütləq siz olacaqsınız; inanın, indi məni ancaq siz xoşbəxt edə bilərsiniz. Qulaq asın: mən Moskvaya gedirəm və orada düz bir il qalacağam. Ümid edirəm ki, işlərimi yoluna qoyaram.

Когда ворочусь, и если вы меня не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы. Теперь ж невозможно, я не могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать.

Qayıdanda, əgər məni sevməkdən əl çəkməsəniz, and içirəm, xoşbəxt olacağıq. İndi isə mümkün deyil, bacarmaram, nəyisə vəd etməyə belə haqqım yoxdur.

Но, повторяю, если через год это не сделается, то хоть когда-нибудь непременно будет; разумеется — в том случае, если вы не предпочтете мне другого, потому что связывать вас каким-нибудь словом я не могу и не смею.

Amma təkrar edirəm, bu, bir ildən sonra baş tutmasa da, nə vaxtsa mütləq baş tutacaq; əlbəttə, o şərtlə ki, siz başqasını mənə üstün tutmayasınız, çünki sizi hansısa bir sözlə bağlamağa nə haqqım var, nə də cəsarətim.

Вот что он сказал мне и назавтра уехал. Положено было сообща бабушке не говорить об этом ни слова. Так он захотел. Ну, вот теперь почти и кончена вся моя история. Прошел ровно год. Он приехал, он уж здесь целые три дня и, и...

Mənə dediyi bu oldu və ertəsi gün getdi. Birlikdə qərara aldıq ki, nənəmə bu barədə bir kəlmə də deməyək. O, belə istədi. Hə, indi mənim bütün əhvalatım az qala bitdi. Düz bir il keçdi. O gəlib, artıq düz üç gündür buradadır və, və...

— И что же? — закричал я в нетерпении услышать конец.

— Hə, bəs sonra? — deyə sonunu eşitməyə səbrim çatmayıb qışqırdım.

— И до сих пор не являлся! — отвечала Настенька, как будто собираясь с силами, — ни слуху ни духу...

— Hələ də gəlib çıxmayıb! — deyə Nastenka sanki gücünü toplayaraq cavab verdi, — nə səsi var, nə sorağı...

Тут она остановилась, помолчала немного, опустила голову и вдруг, закрывшись руками, зарыдала так, что во мне сердце перевернулось от этих рыданий.

Burada o dayandı, bir az susdu, başını aşağı saldı və birdən üzünü əlləri ilə örtüb elə hönkürdü ki, bu hıçqırıqlardan ürəyim alt-üst oldu.

Я никак не ожидал подобной развязки.

Belə bir sonluğu heç gözləmirdim.

— Настенька! — начал я робким и вкрадчивым голосом, — Настенька! ради бога, не плачьте! Почему вы знаете? может быть, его еще нет...

— Nastenka! — deyə çəkingən və yumşaq bir səslə başladım, — Nastenka! Allah xatirinə, ağlamayın! Siz haradan bilirsiniz? Bəlkə, o hələ gəlməyib...

— Здесь, здесь! — подхватила Настенька. — Он здесь я это знаю. У нас было условие, тогда еще, в тот вечер накануне отъезда: когда уже мы сказали всё, что я вам пересказала, и условились, мы вышли сюда гулять, именно на эту набережную.

— Buradadır, buradadır! — deyə Nastenka sözümü ağzımdan aldı. — O buradadır, mən bunu bilirəm. Aramızda şərt vardı, hələ o vaxt, getməzdən əvvəlki o axşam: sizə danışdıqlarımın hamısını deyib qurtarandan və sözü bir yerə qoyandan sonra gəzməyə bura çıxdıq, məhz bu sahilə.

Было десять часов; мы сидели на этой скамейке; я уже не плакала, мне было сладко слушать то, что он говорил... Он сказал, что тотчас же по приезде придет к нам и если я не откажусь от него, то мы скажем обо всем бабушке.

Saat on idi; bu skamyada oturmuşduq; mən artıq ağlamırdım, onun dediklərinə qulaq asmaq mənə şirin gəlirdi... Dedi ki, gələn kimi bizə gələcək və əgər mən ondan üz döndərməsəm, hər şeyi nənəmə danışacağıq.

Теперь он приехал, я это знаю, и его нет!

İndi o gəlib, mən bunu bilirəm, amma özü yoxdur!

И она снова ударилась в слезы.

Və o, yenə göz yaşlarına boğuldu.

— Боже мой! Да разве никак нельзя помочь горю? — закричал я, вскочив со скамейки в совершенном отчаянии. — Скажите, Настенька, нельзя ли будет хоть мне сходить к нему?..

— Aman Allah! Doğrudanmı bu dərdə heç cür əlac etmək olmaz? — deyə tam bir ümidsizlik içində skamyadan sıçrayıb qışqırdım. — Deyin, Nastenka, heç olmasa mən onun yanına gedə bilmərəmmi?..

— Разве это возможно? — сказала она, вдруг подняв голову.

— Məgər bu mümkündür? — deyə o, birdən başını qaldırıb soruşdu.

— Нет, разумеется, нет! — заметил я, спохватившись, — а вот что: напишите письмо.

— Yox, əlbəttə, yox! — deyə özümü tez ələ aldım, — amma bax nə edək: məktub yazın.

— Нет, это невозможно, это нельзя! — отвечала она решительно, но уже потупив голову и не смотря на меня.

— Yox, bu mümkün deyil, bu olmaz! — deyə o qətiyyətlə cavab verdi, amma artıq başını aşağı salmışdı və mənə baxmırdı.

— Как нельзя? отчего ж нельзя? — продолжал я, ухватившись за свою идею. — Но, знаете, Настенька, какое письмо! Письмо письму рознь и... Ах, Настенька, это так! Вверьтесь мне, вверьтесь! Я вам не дам дурного совета. Всё это можно устроить!

— Necə olmaz? Niyə olmaz? — deyə fikrimdən yapışıb davam etdim. — Amma bilirsinizmi, Nastenka, necə məktub! Məktubdan məktuba fərq var və... Ah, Nastenka, elədir! Mənə etibar edin, etibar edin! Sizə pis məsləhət verməyəcəyəm. Bunların hamısını yoluna qoymaq olar!

Вы же начали первый шаг — отчего же теперь...

Axı ilk addımı siz atmısınız, indi niyə...

— Нельзя, нельзя! Тогда я как будто навязываюсь...

— Olmaz, olmaz! Onda elə çıxar ki, özümü ona sırıyıram...

— Ах, добренькая моя Настенька! — перебил я, не скрывая улыбки, — нет же, нет; вы, наконец, вправе, потому что он вам обещал.

— Ah, mənim mehriban Nastenkam! — deyə gülümsəməyimi gizlətmədən sözünü kəsdim, — yox, yox; axı sizin haqqınız var, çünki o, sizə söz verib.

Да и по всему я вижу, что он человек деликатный, что он поступил хорошо, — продолжал я, всё более и более восторгаясь от логичности собственных доводов и убеждений, — он как поступил? Он себя связал обещанием.

Bir də, hər şeydən görürəm ki, o, incə qəlbli adamdır, yaxşı hərəkət edib, — deyə öz dəlillərimin və inamlarımın məntiqindən getdikcə daha çox vəcdə gələrək davam etdim, — o necə hərəkət edib? Özünü vədlə bağlayıb.

Он сказал, что ни на ком не женится, кроме вас, если только женится; вам же он оставил полную свободу хоть сейчас от него отказаться...

Dedi ki, ümumiyyətlə evlənsə, sizdən başqa heç kimlə evlənməyəcək; sizə isə tam azadlıq verib ki, istəsəniz, elə indicə ondan imtina edə bilərsiniz...

В таком случае вы можете сделать первый шаг, вы имеете право, вы имеете перед ним преимущество, хотя бы, например, если б захотели развязать его от данного слова...

Belə olan halda ilk addımı siz ata bilərsiniz, buna haqqınız var, onun qarşısında üstünlüyünüz var, deyək ki, məsələn, onu verdiyi sözdən azad etmək istəsəniz belə...

— Послушайте, вы как бы написали?

— Qulaq asın, siz necə yazardınız?

— Что?

— Nəyi?

— Да это письмо.

— Elə bu məktubu da.

— Я бы вот как написал: «Милостивый государь...»

— Mən belə yazardım: «Möhtərəm cənab...»

— Это так непременно нужно — милостивый государь?

— «Möhtərəm cənab» mütləq yazılmalıdır?

— Непременно! Впрочем, отчего ж? я думаю...

— Mütləq! Hərçənd, niyə ki? Məncə...

— Ну, ну! дальше!

— Yaxşı, yaxşı! Davam edin!

— «Милостивый государь! Извините, что я...» Впрочем, нет, не нужно никаких извинений! Тут самый факт всё оправдывает, пишите просто:

— «Möhtərəm cənab! Bağışlayın ki, mən...» Yox, əslində, heç bir üzrxahlığa ehtiyac yoxdur! Burada faktın özü hər şeyə haqq qazandırır, sadəcə yazın:

«Я пишу к вам. Простите мне мое нетерпение; но я целый год была счастлива надеждой; виновата ли я, что не могу теперь вынести и дня сомнения? Теперь, когда уже вы приехали, может быть, вы уже изменили свои намерения.

«Sizə yazıram. Səbirsizliyimi bağışlayın; amma bütün bir il ümidlə xoşbəxt idim; günahımmı ki, indi bir günlük şübhəyə də dözə bilmirəm? İndi, siz artıq gələndən sonra, bəlkə də, niyyətinizi dəyişmisiniz.

Тогда это письмо скажет вам, что я не ропщу и не обвиняю вас. Я не обвиняю вас за то, что не властна над вашим сердцем; такова уж судьба моя!

Onda bu məktub sizə deyəcək ki, mən nə gileylənirəm, nə də sizi təqsirləndirirəm. Ürəyinizə hökm edə bilmədiyim üçün sizi təqsirləndirmirəm; taleyim belədir!

Вы благородный человек. Вы не улыбнетесь и не подосадуете на мои нетерпеливые строки. Вспомните, что их пишет бедная девушка, что она одна, что некому ни научить ее, ни посоветовать ей и что она никогда не умела сама совладеть с своим сердцем.

Siz nəcib insansınız. Mənim səbirsiz sətirlərimə nə gülümsəyəcək, nə də acıqlanacaqsınız. Yadınıza salın ki, bunları kasıb bir qız yazır, o təkdir, ona nə yol göstərən var, nə də məsləhət verən, özü də heç vaxt ürəyinin öhdəsindən gələ bilməyib.

Но простите меня, что в мою душу хотя на один миг закралось сомнение. Вы не способны даже и мысленно обидеть ту, которая вас так любила и любит».

Amma bağışlayın məni ki, ruhuma bir anlığa da olsa şübhə sızdı. Siz sizi bu qədər sevmiş və hələ də sevən qızı hətta fikrinizdə belə incitməyə qadir deyilsiniz».

— Да, да! это точно так, как я думала! — закричала Настенька, и радость засияла в глазах ее. — О! вы разрешили мои сомнения, вас мне сам бог послал! Благодарю, благодарю вас!

— Hə, hə! Bu, düz mənim düşündüyüm kimidir! — deyə Nastenka qışqırdı və gözlərində sevinc parladı. — Oh! Siz mənim şübhələrimi dağıtdınız, sizi mənə Allah özü göndərib! Təşəkkür edirəm, təşəkkür edirəm sizə!

— За что? за то, что меня бог послал? — отвечал я, глядя в восторге на ее радостное личико.

— Nəyə görə? Məni Allah göndərdiyinə görə? — deyə onun sevincdən parlayan balaca üzünə vəcdlə baxaraq cavab verdim.

— Да, хоть за то.

— Hə, heç olmasa buna görə.

— Ах, Настенька! Ведь благодарим же мы иных люде хоть за то, что они живут вместе с нами. Я благодарю вас за то, что вы мне встретились, за то, что целый век мой буду вас помнить!

— Ah, Nastenka! Axı biz bəzi insanlara heç olmasa bizimlə bir dünyada yaşadıqları üçün də təşəkkür edirik. Mən də sizə təşəkkür edirəm ki, qarşıma çıxdınız, ona görə ki, bütün ömrüm boyu sizi xatırlayacağam!

— Ну, довольно, довольно!

— Yaxşı, bəsdir, bəsdir!

А теперь вот что, слушайте-ка: тогда было условие, что как только приедет он, та тотчас даст знать о себе тем, что оставит мне письмо в одном месте, у одних моих знакомых, добрых и просты людей, которые ничего об этом не знают; или если нельзя будет написать ко мне письма, затем что в письме не всегда всё расскажешь, то он в тот же день, как приедет, будет сюда ровно в десять часов, где мы и положили с ним встретиться.

İndi isə bax nə, qulaq asın: o vaxt şərtimiz belə idi ki, o gələn kimi dərhal özündən xəbər verəcək, mənim üçün bir yerdə, tanışlarımın, bu işdən heç nə bilməyən mehriban, sadə adamların yanında məktub qoyacaq; yox, əgər mənə məktub yazmaq mümkün olmasa, çünki məktubda hər şeyi danışmaq olmur, onda gəldiyi gün düz saat onda buraya, görüşməyi qərarlaşdırdığımız yerə gələcək.

О приезде его я уже знаю; но вот уже третий день нет ни письма, ни его. Уйти мне от бабушки поутру никак нельзя.

Onun gəldiyini artıq bilirəm; amma budur, üç gündür nə məktub var, nə özü. Səhər nənəmin yanından çıxmaq heç cür mümkün deyil.

Отдайте письмо мое завтра вы сами тем добрым людям, о которых я вам говорила: они уже перешлют; а если будет ответ, то сами вы принесете его вечером в десять часов.

Məktubumu sabah siz özünüz sizə dediyim o mehriban adamlara verin: onlar çatdırarlar; cavab olsa, axşam saat onda özünüz gətirərsiniz.

— Но письмо, письмо! Ведь прежде нужно письмо писать! Так разве послезавтра всё это будет.

— Bəs məktub, məktub! Axı əvvəlcə məktub yazmaq lazımdır! Onda bütün bunlar ancaq birisi gün olacaq.

— Письмо... — отвечала Настенька, немного смешавшись, — письмо... но...

— Məktub... — deyə Nastenka bir az pərt olub cavab verdi, — məktub... amma...

Но она не договорила. Она сначала отвернула от меня свое личико, покраснела, как роза, и вдруг я почувствовал в моей руке письмо, по-видимому уже давно написанное, совсем приготовленное и запечатанное.

Amma sözünü bitirmədi. Əvvəlcə üzünü məndən yana çevirdi, qızılgül kimi qızardı və birdən əlimdə bir məktub hiss etdim; görünür, çoxdan yazılmış, tamam hazırlanmış və möhürlənmiş bir məktub idi.

Какое-то знакомое, милое, грациозное воспоминание пронеслось в моей голове!

Hansısa tanış, əziz, zərif bir xatirə başımdan keçdi!

— R,o — Ro, s,i — si, n,a — na, — начал я.

— R, o: Ro; s, i: si; n, a: na, — deyə başladım.

— Rosina! — запели мы оба, я, чуть не обнимая ее от восторга, она, покраснев, как только могла покраснеть, и смеясь сквозь слезы, которые, как жемчужинки, дрожали на ее черных ресницах.

— Rosina! — deyə ikimiz də oxuduq; mən sevincdən az qala onu qucaqlayaraq, o isə qızara biləcəyi qədər qızararaq və qara kirpiklərində mirvari dənələri kimi titrəyən göz yaşları arasından gülərək.

— Ну, довольно, довольно! Прощайте теперь! — сказала она скороговоркой. — Вот вам письмо, вот и адрес, куда снести его. Прощайте! до свидания! до завтра!

— Yaxşı, bəsdir, bəsdir! İndi sağ olun! — deyə o, tələsik dedi. — Budur məktub, budur da ünvan, aparıb verəcəyiniz yer. Sağ olun! Görüşənədək! Sabaha qədər!

Она крепко сжала мне обе руки, кивнула головой и мелькнула, как стрелка, в свой переулок. Я долго стоял на месте, провожая ее глазами. «До завтра! до завтра!» — пронеслось в моей голове, когда она скрылась из глаз моих.

O, iki əlimi də bərk-bərk sıxdı, başı ilə işarə etdi və ox kimi öz döngəsinə cumub gözdən itdi. Mən uzun müddət yerimdə dayanıb onu gözlərimlə ötürdüm. «Sabaha qədər! Sabaha qədər!» deyə o gözdən itəndə başımdan keçdi.

Сегодня был день печальный, дождливый, без просвета, точно будущая старость моя. Меня теснят такие странные мысли, такие темные ощущения, такие еще неясные для меня вопросы толпятся в моей голове, — а как-то нет ни силы, ни хотения их разрешить.

Не мне разрешить всё это!

Сегодня мы не увидимся. Вчера, когда мы прощались, облака стали заволакивать небо и подымался туман.

Я сказал, что завтра будет дурной день; она не отвечала, она не хотела против себя говорить; для нее этот день и светел и ясен, и ни одна тучка не застелет ее счастия.

— Коли будет дождь, мы не увидимся! — сказала она. — Я не приду.

Я думал, что она и не заметила сегодняшнего дождя, а между тем не пришла.

Вчера было наше третье свиданье, наша третья белая ночь...

Однако, как радость и счастие делают человека прекрасным! как кипит сердце любовью! Кажется, хочешь излить всё свое сердце в другое сердце, хочешь, чтоб всё было весело, всё смеялось. И как заразительна эта радость!

Вчера в ее словах было столько неги, столько доброты ко мне в сердце... Как она ухаживала за мной, как ласкалась ко мне, как ободряла и нежила мое сердце! О, сколько кокетства от счастия! А я... Я принимал всё за чистую монету; я думал, что она...

Но, боже мой, как же мог я это думать? как же мог я быть так слеп, когда уже всё взято другим, всё не мое; когда, наконец, даже эта самая нежность ее, ее забота, ее любовь...

да, любовь ко мне, — была не что иное, как радость о скором свидании с другим, желание навязать и мне свое счастие?.. Когда он не пришел, когда мы прождали напрасно, она же нахмурилась, она же заробела и струсила.

Все движения ее, все слова ее уже стали не так легки, игривы и веселы. И, странное дело, — она удвоила ко мне свое внимание, как будто инстинктивно желая на меня излить то, чего сама желала себе, за что сама боялась, если б оно не сбылось.

Моя Настенька так оробела, так перепугалась, что, кажется, поняла наконец, что люблю ее, и сжалилась над моей бедной любовью. Так, когда мы несчастны, мы сильнее чувствуем несчастие других; чувство не разбивается, а сосредоточивается...

Я пришел к ней с полным сердцем и едва дождался свидания. Я не предчувствовал того, что буду теперь ощущать, не предчувствовал, что всё это не так кончится. Она сияла радостью, она ожидала ответа. Ответ был он сам.

Он должен был прийти, прибежать на ее зов. Она пришла раньше меня целым часом. Сначала она всему хохотала, всякому слову моему смеялась. Я начал было говорить и умолк.

— Знаете ли, отчего я так рада? — сказала она, — так рада на вас смотреть? так люблю вас сегодня?

— Ну? — спросил я, и сердце мое задрожало.

— Я оттого люблю вас, что вы не влюбились в меня. Ведь вот иной, на вашем месте, стал бы беспокоить, приставать, разохался бы, разболелся, а вы такой милый!

Тут она так сжала мою руку, что я чуть не закричал. Она засмеялась.

— Боже! какой вы друг! — начала она через минуту очень серьезно. — Да вас бог мне послал! Ну, что бы со мной было, если б вас со мной теперь не было? Какой вы бескорыстный! Как хорошо вы меня любите!

Когда я выйду замуж, мы будем очень дружны, больше чем как братья. Я буду вас любить почти так, как его...

Мне стало как-то ужасно грустно в это мгновение; однако ж что-то похожее на смех зашевелилось в душе моей.

— Вы в припадке, — сказал я, — вы трусите; вы думаете, что он не придет.

— Бог с вами! — отвечала она, — если б я была меньше счастлива, я бы, кажется, заплакала от вашего неверия, от ваших упреков.

Впрочем, вы меня навели на мысль и задали мне долгую думу; но я подумаю после, а теперь признаюсь вам, что правду вы говорите! Да! я как-то сама не своя; я как-то вся в ожидании и чувствую всё как-то слишком легко. Да полноте, оставим про чувства!..

В это время послышались шаги, и в темноте показался прохожий, который шел к нам навстречу. Мы оба задрожали; она чуть не вскрикнула. Я опустил ее руку и сделал жест, как будто хотел отойти. Но мы обманулись: это был не он.

— Чего вы боитесь? Зачем вы бросили мою руку? — сказала она, подавая мне ее опять. — Ну, что же? мы встретим его вместе. Я хочу, чтоб он видел, как мы любим друг друга.

— Как мы любим друг друга! — закричал я.

«О Настенька, Настенька! — подумал я, — как этим словом ты много сказала! От этакой любви, Настенька, в иной час холодеет на сердце и становится тяжело на душе. Твоя рука холодная, моя горячая как огонь. Какая слепая ты, Настенька!.. О!

как несносен счастливый человек в иную минуту! Но я не мог на тебя рассердиться!..»

Наконец сердце мое переполнилось.

— Послушайте, Настенька! — закричал я, — знаете ли, что со мной было весь день?

— Ну что, что такое? рассказывайте скорее! Что ж вы до сих пор всё молчали!

— Во-первых, Настенька, когда я исполнил все ваши комиссии, отдал письмо, был у ваших добрых людей, потом... потом я пришел домой и лег спать.

— Только-то? — перебила она засмеявшись.

— Да, почти только-то, — отвечал я скрепя сердце, потому что в глазах моих уже накипали глупые слезы. — Я проснулся за час до нашего свидания, но как будто и не спал. Не знаю, что было со мною.

Я шел, чтоб вам это всё рассказать, как будто время для меня остановилось, как будто одно ощущение, одно чувство должно было остаться с этого времени во мне навечно, как будто одна минута должна была продолжаться целую вечность и словно вся жизнь остановилась для меня...

Когда я проснулся, мне казалось, что какой-то музыкальный мотив, давно знакомый, где-то прежде слышанный, забытый и сладостный, теперь вспоминался мне. Мне казалось, что он всю жизнь просился из души моей, и только теперь...

— Ах, боже мой, боже мой! — перебила Настенька, — как же это всё так? Я не понимаю ни слова.

— Ах, Настенька! мне хотелось как-нибудь передать вам это странное впечатление... — начал я жалобным голосом, в котором скрывалась еще надежда, хотя весьма отдаленная.

— Полноте, перестаньте, полноте! — заговорила она, и в один миг она догадалась, плутовка!

Вдруг она сделалась как-то необыкновенно говорлива, весела, шаловлива. Она взяла меня под руку, смеялась, хотела, чтоб и я тоже смеялся, и каждое смущенное слово мое отзывалось в ней таким звонким, таким долгим смехом...

Я начинал сердиться, она вдруг пустилась кокетничать.

— Послушайте, — начала она, — а ведь мне немножко досадно, что вы не влюбились в меня. Разберите-ка после этого человека! Но все-таки, господин непреклонный, вы не можете не похвалить меня за то, что я такая простая.

Я вам всё говорю, всё говорю, какая бы глупость ни промелькнула у меня в голове.

— Слушайте! Это одиннадцать часов, кажется? — сказал я, когда мерный звук колокола загудел с отдаленной городской башни. Она вдруг остановилась, перестала смеяться и начала считать.

— Да, одиннадцать, — сказала она наконец робким, нерешительным голосом.

Я тотчас же раскаялся, что напугал ее, заставил считать часы, и проклял себя за припадок злости. Мне стало за нее грустно, и я не знал, как искупить свое прегрешение.

Я начал ее утешать, выискивать причины его отсутствия, подводить разные доводы, доказательства.

Никого нельзя было легче обмануть, как ее в эту минуту, да и всякий в эту минуту как-то радостно выслушивает хоть какое бы то ни было утешение и рад-рад, коли есть хоть тень оправдания.

— Да и смешное дело, — начал я, всё более и более горячась и любуясь на необыкновенную ясность своих доказательств, — да и не мог он прийти; вы и меня обманули и завлекли, Настенька, так что я и времени счет потерял...

Вы только подумайте: он едва мог получить письмо; положим, ему нельзя прийти, положим, он будет отвечать, так письмо придет не раньше как завтра. Я за ним завтра чем свет схожу и тотчас же дам знать.

Предположите, наконец, тысячу вероятностей: ну, его не было дома, когда пришло письмо, и он, может быть, его и до сих пор не читал? Ведь всё может случиться.

— Да, да! — отвечала Настенька, — я и не подумала; конечно, всё может случиться, — продолжала она самым сговорчивым голосом, но в котором, как досадный диссонанс, слышалась какая-то другая, отдаленная мысль.

— Вот что вы сделайте, — продолжала она, — вы идите завтра как можно раньше и, если получите что-нибудь, тотчас же дайте мне знать. Вы ведь знаете, где я живу? — И она начала повторять мне свой адрес.

Потом она вдруг стала так нежна, так робка со мною... Она, казалось, слушала внимательно, что я ей говорил; но когда я обратился к ней с каким-то вопросом, она (смолчала, смешалась и отворотила от меня головку.

Я заглянул ей в глаза — так и есть: она плакала.

— Ну, можно ли, можно ли? Ах, какое вы дитя! Какое ребячество!.. Полноте!

Она попробовала улыбнуться, успокоиться, но подбородок ее дрожал и грудь всё еще колыхалась.

— Я думаю об вас, — сказала она мне после минутного молчания, — вы так добры, что я была бы каменная, если б не чувствовала этого. Знаете ли, что мне пришло теперь в голову? Я вас обоих сравнила. Зачем он — не вы? Зачем он не такой, как вы?

Он хуже вас, хоть я и люблю его больше вас.

Я не отвечал ничего. Она, казалось, ждала, чтоб я сказал что-нибудь.

— Конечно, я, может быть, не совсем еще его понимаю, не совсем его знаю. Знаете, я как будто всегда боялась его; он всегда был такой серьезный, такой как будто гордый.

Конечно, я знаю, что это он только смотрит так, что в сердце его больше, чем в моем, нежности...

Я помню, как он посмотрел на меня тогда, как я, помните, пришла к нему с узелком; но все-таки я его как-то слишком уважаю, а ведь это как будто бы мы и неровня?

— Нет, Настенька, нет, — отвечал я, — это значит, что вы его больше всего на свете любите, и гораздо больше себя самой любите.

— Да, положим, что это так, — отвечала наивная Настенька, — но знаете ли, что мне пришло теперь в голову? Только я теперь не про него буду говорить, а так, вообще; мне уже давно всё это приходило в голову.

Послушайте, зачем мы все не так, как бы братья с братьями? Зачем самый лучший человек всегда как будто что-то таит от другого и молчит от него? Зачем прямо, сейчас, не сказать что есть на сердце, коли знаешь, что не на ветер свое слово скажешь?

А то всякий так смотрит, как будто он суровее, чем он есть на самом деле, как будто все боятся оскорбить свои чувства, коли очень скоро выкажут их...

— Ах, Настенька! правду вы говорите; да ведь это происходит от многих причин, — перебил я, сам более чем когда-нибудь в эту минуту стеснявший свои чувства.

— Нет, нет! — отвечала она с глубоким чувством. — Вот вы, например, не таков, как другие! Я, право, не знаю, как бы вам это рассказать, что я чувствую; но мне кажется, вы вот, например... хоть бы теперь...

мне кажется, вы чем-то для меня жертвуете, — прибавила она робко, мельком взглянув на меня.

— Вы меня простите, если я вам так говорю: я ведь простая девушка; я ведь мало еще видела на свете и, право, не умею иногда говорить, — прибавила она голосом, дрожащим от какого-то затаенного чувства, и стараясь между тем улыбнуться, — но мне только хотелось сказать вам, что я благодарна, что я тоже всё это чувствую...

О, дай вам бог за это счастия! Вот то, что вы мне насказали тогда о вашем мечтателе, совершенно неправда то есть, я хочу сказать, совсем до вас не касается. Вы выздоравливаете, вы, право, совсем другой человек, чем как сами себя описали.

Если вы когда-нибудь полюбите, то дай вам бог счастия с нею! А ей я ничего не желаю, потому что она будет счастлива с вами. Я знаю, я сама женщина и вы должны мне верить, если я вам так говорю...

Она замолкла и крепко пожала руку мне. Я тоже не мог ничего говорить от волнения. Прошло несколько минут.

— Да, видно, что он не придет сегодня! — сказала она наконец, подняв голову. — Поздно!..

— Он придет завтра, — сказал я самым уверительным и твердым голосом.

— Да, — прибавила она, развеселившись, — я сама теперь вижу, что он придет только завтра. Ну, так до свиданья! до завтра! Если будет дождь, я, может быть, не приду.

Но послезавтра я приду, непременно приду, что со мной ни было; будьте здесь непременно; я хочу вас видеть, я вам всё расскажу.

И потом, когда мы прощались, она подала мне руку и сказала, ясно взглянув на меня:

— Ведь мы теперь навсегда вместе, не правда ли?

О! Настенька, Настенька! Если б ты знала, в каком я теперь одиночестве!

Когда пробило девять часов, я не мог усидеть в комнате, оделся и вышел, несмотря на ненастное время. Я был там, сидел на нашей скамейке.

Я было пошел в их переулок, но мне стало стыдно, и я воротился, не взглянув на их окна, не дойдя двух шагов до их дома. Я пришел домой в такой тоске, в какой никогда не бывал. Какое сырое, скучное время!

Если б была хорошая погода, я бы прогулял там всю ночь...

Но до завтра, до завтра! Завтра она мне всё расскажет.

Однако письма сегодня не было. Но, впрочем, так и должно было быть. Они уже вместе...

Боже, как всё это кончилось! Чем всё это кончилось! Я пришел в девять часов. Она была уже там. Я еще издали заметил ее; она стояла, как тогда, в первый раз, облокотясь на перила набережной, и не слыхала, как я подошел к ней.

— Настенька! — окликнул я ее, через силу подавляя свое волнение.

Она быстро обернулась ко мне.

— Ну! — сказала она, — ну! поскорее!

Я смотрел на нее в недоумении.

— Ну, где же письмо? Вы принесли письмо? — повторила она, схватившись рукой за перила.

— Нет, у меня нет письма, — сказал я наконец, — разве он еще не был?

Она страшно побледнела и долгое время смотрела на меня неподвижно. Я разбил последнюю ее надежду.

— Ну, бог с ним! — проговорила она наконец прерывающимся голосом, — бог с ним, — если он так оставляет меня.

Она опустила глаза, потом хотела взглянуть на меня, но не могла. Еще несколько минут она пересиливала свое волнение, но вдруг отворотилась, облокотясь на балюстраду набережной, и залилась слезами.

— Полноте, полноте! — заговорил было я, но у меня сил недостало продолжать, на нее глядя, да и что бы я стал говорить?

— Не утешайте меня, — говорила она плача, — не говорите про него, не говорите, что он придет, что он не бросил меня так жестоко, так бесчеловечно, как он это сделал. За что, за что? Неужели что-нибудь было в моем письме, в этом несчастном письме?..

Тут рыдания пресекли ее голос; у меня сердце разрывалось, на нее глядя.

— О, как это бесчеловечно-жестоко! — начала она снова. — И ни строчки, ни строчки! Хоть бы отвечал, что я не нужна ему, что он отвергает меня; а то ни одной строчки в целые три дня!

Как легко ему оскорбить, обидеть, бедную, беззащитную девушку, которая тем и виновата, что любит его! О, сколько я вытерпела в эти три дня! Боже мой! Боже мой!

Как вспомню, что я пришла к нему в первый раз сама, что я перед ним унижалась, плакала, что я вымаливала у него хоть каплю любви... И после этого!.. Послушайте, — заговорила она, обращаясь ко мне, и черные глазки ее засверкали, — да это не так!

Это не может быть так; это ненатурально! Или вы, или я обманулись; может быть, он письма не получал? Может быть, он до сих пор ничего не знает?

Как же можно, судите сами, скажите мне, ради бога, объясните мне, — я этого не могу понять, — как можно так варварски грубо поступить, как он поступил со мною! Ни одного слова! Но к последнему человеку на свете бывают сострадательнее.

Может быть, он что-нибудь слышал, может быть, кто-нибудь ему насказал обо мне? — закричала она, обратившись ко мне с вопросом. — Как, как вы думаете?

— Слушайте, Настенька, я пойду завтра к нему от вашего имени.

— Ну!

— Я спрошу его обо всем, расскажу ему всё.

— Ну, ну!

— Вы напишите письмо. Не говорите нет, Настенька, не говорите нет! Я заставлю его уважать ваш поступок, он всё узнает, и если...

— Нет, мой друг, нет, — перебила она. — Довольно! Больше ни слова, ни одного слова от меня, ни строчки — довольно! Я его не знаю, я не люблю его больше, я его по...за...буду...

Она не договорила.

— Успокойтесь, успокойтесь! Сядьте здесь, Настенька, — сказал я, усаживая ее на скамейку.

— Да я спокойна. Полноте! Это так! Это слезы, это просохнет! Что вы думаете, что я сгублю себя, что я утоплюсь?..

Сердце мое было полно; я хотел было заговорить, но не мог.

— Слушайте! — продолжала она, взяв меня за руку, — скажите: вы бы не так поступили? вы бы не бросили той, которая бы сама к вам пришла, вы бы не бросили ей в глаза бесстыдной насмешки над ее слабым, глупым сердцем? Вы поберегли бы ее?

Вы бы представили себе, что она была одна, что она не умела усмотреть за собой, что она не умела себя уберечь от любви к вам, что она не виновата, что она, наконец, не виновата... что она ничего не сделала!.. О, боже мой, боже мой!..

— Настенька! — закричал я наконец, не будучи в силах преодолеть свое волнение, — Настенька! вы терзаете меня! Вы язвите сердце мое, вы убиваете меня, Настенька! Я не могу молчать!

Я должен наконец говорить, высказать, что у меня накипело тут, в сердце...

Говоря это, я привстал со скамейки. Она взяла меня за руку и смотрела на меня в удивлении.

— Что с вами? — проговорила она наконец.

— Слушайте! — сказал я решительно. — Слушайте меня, Настенька! Что я буду теперь говорить, всё вздор, всё несбыточно, всё глупо! Я знаю, что этого никогда не может случиться, но не могу же я молчать.

Именем того, чем вы теперь страдаете, заранее молю вас, простите меня!..

— Ну, что, что? — говорила она, перестав плакать и пристально смотря на меня, тогда как странное любопытство блистало в ее удивленных глазках, — что с вами?

— Это несбыточно, но я вас люблю, Настенька! вот что! Ну, теперь всё сказано! — сказал я, махнув рукой. — Теперь вы увидите, можете ли вы так говорить со мной, как сейчас говорили, можете ли вы, наконец, слушать то, что я буду вам говорить...

— Ну, что ж, что же? — перебила Настенька, — что ж из этого? Ну, я давно знала, что вы меня любите, но только мне всё казалось, что вы меня так, просто, как-нибудь любите... Ах, боже мой, боже мой!

— Сначала было просто, Настенька, а теперь, теперь... я точно так же, как вы, когда вы пришли к нему тогда с вашим узелком. Хуже, чем как вы, Настенька, потому что он тогда никого не любил, а вы любите.

— Что это вы мне говорите! Я, наконец, вас совсем не понимаю. Но послушайте, зачем же это, то есть не зачем, а почему же это вы так, и так вдруг... Боже! я говорю глупости! Но вы...

И Настенька совершенно смешалась. Щеки ее вспыхнули; она опустила глаза.

— Что ж делать, Настенька, что ж мне делать? я виноват, я употребил во зло... Но нет же, нет, не виноват я, Настенька; я это слышу, чувствую, потому что мое сердце мне говорит, что я прав, потому что я вас ничем не могу обидеть, ничем оскорбить!

Я был друг ваш; ну, вот я и теперь друг; я ничему не изменял. Вот у меня Теперь слезы текут, Настенька. Пусть их текут, пусть текут — они никому не мешают. Они высохнут, Настенька...

— Да сядьте же, сядьте, — сказала она, сажая меня на скамейку, — ох, боже мой!

— Нет! Настенька, я не сяду; я уже более не могу быть здесь, вы уже меня более не можете видеть; я всё скажу и уйду. Я только хочу сказать, что вы бы никогда не узнали, что я вас люблю. Я бы схоронил свою тайну.

Я бы не стал вас терзать теперь, в эту минуту, моим эгоизмом. Нет! но я не мог теперь вытерпеть; вы сами заговорили об этом, вы виноваты, вы во всем виноваты, а я не виноват. Вы не можете прогнать меня от себя...

— Да нет же, нет, я не отгоняю вас, нет! — говорила Настенька, скрывая, как только могла, свое смущение, бедненькая.

— Вы меня не гоните? нет! а я было сам хотел бежать от вас.

Я и уйду, только я всё скажу сначала, потому что, когда вы здесь говорили, я не мог усидеть, когда вы здесь плакали, когда вы терзались оттого, ну, оттого (уж я на зову это, Настенька), оттого, что вас отвергают, оттого, что оттолкнули вашу любовь, я почувствовал, я услышал, что в моем сердце столько любви для вас, Настенька, столько любви!..

И мне стало так горько, что я не могу помочь вам этой любовью... что сердце разорвалось, и я, я — не мог молчать, я должен был говорить, Настенька, я должен был говорить!..

— Да, да! говорите мне, говорите со мною так! — сказала Настенька с неизъяснимым движением. — Вам, может быть, странно, что я с вами так говорю, но... говорите! я вам после скажу! я вам всё расскажу!

— Вам жаль меня, Настенька; вам просто жаль меня, дружочек мой! Уж что пропало, то пропало! уж что сказано, того не воротишь! Не так ли? Ну, так вы теперь знаете всё. Ну, вот это точка отправления. Ну, хорошо!

теперь всё это прекрасно; только послушайте. Когда вы сидели и плакали, я про себя думал (ох, дайте мне сказать, что я думал!), я думал, что (ну, уж конечно, этого не может быть, Настенька), я думал, что вы... я думал, что вы как-нибудь там...

ну, совершенно посторонним каким-нибудь образом, уж больше его не любите.

Тогда, — я это и вчера и третьего дня уже думал, Настенька, — тогда я бы сделал так, я бы непременно сделал так, что вы бы меня полюбили: ведь вы сказали, ведь вы сами говорили, Настенька, что вы меня уже почти совсем полюбили. Ну, что ж дальше?

Ну, вот почти и всё, что я хотел сказать; остается только сказать, что бы тогда было, если б вы меня полюбили, только это, больше ничего!

Послушайте же, друг мой, — потому что вы все-таки мой друг, — я, конечно, человек простой, бедный, такой незначительный, только не в том дело (я как-то всё не про то говорю, это от смущения, Настенька), а только я бы вас так любил, так любил, что если б вы еще и любили его и продолжали любить того, которого я не знаю, то все-таки не заметили бы, что моя любовь как-нибудь там для вас тяжела.

Вы бы только слышали, вы бы только чувствовали каждую минуту, что подле вас бьется благодарное, благодарное сердце, горячее сердце, которое за вас... Ох, Настенька, Настенька! что вы со мной сделали!..

— Не плачьте же, я не хочу, чтоб вы плакали, — сказала Настенька, быстро вставая со скамейки, — пойдемте, встаньте, пойдемте со мной, не плачьте же, не плачьте, — говорила она, утирая мои слезы своим платком, — ну, пойдемте теперь; я вам, может быть, скажу что-нибудь...

Да, уж коли теперь он оставил меня, коль он позабыл меня, хотя я еще и люблю его (не хочу вас обманывать)... но, послушайте, отвечайте мне. Если б я, например, вас полюбила, то есть если б я только... Ох, друг мой, друг мой!

как я подумаю, как подумаю, что я вас оскорбляла тогда, что смеялась над вашей любовью, когда вас хвалила за то, что вы не влюбились!.. О, боже! да как же я этого не предвидела, как я не предвидела, как я была так глупа, но...

ну, ну, я решилась, я всё скажу...

— Послушайте, Настенька, знаете что? я уйду от вас, вот что! Просто я вас только мучаю. Вот у вас теперь угрызения совести за то, что вы насмехались, а я не хочу, Да, не хочу, чтоб вы, кроме вашего горя... я, конечно, виноват, Настенька, но прощайте!

— Стойте, выслушайте меня: вы можете ждать?

— Чего ждать, как?

— Я его люблю; но это пройдет, это должно пройти это не может не пройти; уж проходит, я слышу...

Почем знать, может быть, сегодня же кончится, потому что я его ненавижу, потому что он надо мной насмеялся, тогда как вы плакали здесь вместе со мною, потому что вы не отвергли бы меня, как он, потому что вы любите, а он не любил меня, потому что я вас, наконец, люблю сама...

да, люблю! люблю, как вы меня любите; я же ведь сама еще прежде вам это сказала, вы сами слышали, — потому люблю, что вы лучше его, потому, что вы благороднее его, потому, потому, что он...

Волнение бедняжки было так сильно, что она не докончила, положила свою голову мне на плечо, потом на грудь и горько заплакала.

Я утешал, уговаривал ее, но она не могла перестать; она всё жала мне руку и говорила между рыданьями: «Подождите, подождите; вот я сейчас перестану! Я вам хочу сказать...

вы не думайте, чтоб эти слезы, — это так, от слабости, подождите, пока пройдет...» Наконец она перестала, отерла слезы, и мы снова пошли. Я было хотел говорить, но она долго еще всё просила меня подождать. Мы замолчали...

Наконец она собралась с духом и начала говорить...

— Вот что, — начала она слабым и дрожащим голосом, но в котором вдруг зазвенело что-то такое, что вонзилось мне прямо в сердце и сладко заныло в нем, — не думайте, что я так непостоянна и ветрена, не думайте, что я могу так легко и скоро позабыть и изменить...

Я целый год его любила и богом клянусь, что никогда, никогда даже мыслью не была ему неверна. Он презрел это; он насмеялся надо мною, — бог с ним! Но он уязвил меня и оскорбил мое сердце.

Я — я не люблю его, потому что я могу любить только то, что великодушно, что понимает меня, что благородно; потому что я сама такова, и он недостоин меня, — ну, бог с ним!

Он лучше сделал, чем когда бы я потом обманулась в своих ожиданиях и узнала, кто он таков... Ну, кончено!

Но почем знать, добрый друг мой, — продолжала она, пожимая мне руку, — почем знать, может быть, и вся любовь моя была обман чувств, воображения, может быть, началась она шалостью, пустяками, оттого, что я была под надзором у бабушки?

Может быть, я должна любить другого, а не его, не такого человека, другого, который пожалел бы меня и, и... Ну, оставим, оставим это, — перебила Настенька, задыхаясь от волнения, — я вам только хотела сказать...

я вам хотела сказать, что если, несмотря на то что я люблю его (нет, любила его), если, несмотря на то, вы еще скажете... если вы чувствуете, что ваша любовь так велика, что может наконец вытеснить из Моего сердца прежнюю...

если вы захотите сжалиться надо мною, если вы не захотите меня оставить одну в моей судьбе, без утешения, без надежды, если вы захотите любить меня всегда, как теперь меня любите, то клянусь, что благодарность...

что любовь моя будет наконец достойна вашей любви... Возьмете ли вы теперь мою руку?

— Настенька, — закричал я, задыхаясь от рыданий, — Настенька!.. О Настенька!..

— Ну, довольно, довольно! ну, теперь совершенно довольно! — заговорила она, едва пересиливая себя, — ну, теперь уже всё сказано; не правда ли? так? Ну, и вы счастливы, и я счастлива; ни слова же об этом больше; подождите; пощадите меня...

Говорите о чем-нибудь другом, ради бога!..

— Да, Настенька, да! довольно об этом, теперь я счастлив, я... Ну, Настенька, ну, заговорим о другом, поскорее, поскорее заговорим; да! я готов...

И мы не знали, что говорить, мы смеялись, мы плакали, мы говорили тысячи слов без связи и мысли; мы то ходили по тротуару, то вдруг возвращались назад и пускались переходить через улицу; потом останавливались и опять переходили на набережную; мы были как дети...

— Я теперь живу один, Настенька, — заговорил я, — а завтра... Ну, конечно, я, знаете, Настенька, беден, у меня всего тысяча двести, но это ничего...

— Разумеется, нет, а у бабушки пенсион; так она нас не стеснит. Нужно взять бабушку.

— Конечно, нужно взять бабушку... Только вот Матрена...

— Ах, да и у нас тоже Фекла!

— Матрена добрая, только один недостаток: у ней нет воображения, Настенька, совершенно никакого воображения; но это ничего!..

— Всё равно; они обе могут быть вместе; только вы завтра к нам переезжайте.

— Как это? к вам! Хорошо, я готов...

— Да, вы наймите у нас.

У нас там, наверху, мезонин; он пустой; жилица была, старушка, дворянка, она съехала, и бабушка, я знаю, хочет молодого человека пустить; я говорю: «Зачем же молодого человека?» А она говорит: «Да так, я уже стара, а только ты не подумай, Настенька, что я за него тебя хочу замуж сосватать».

Я и догадалась, что это для того...

— Ах, Настенька!..

И оба мы засмеялись.

— Ну, полноте же, полноте. А где же вы живете? я и забыла.

— Там, у — ского моста, в доме Баранникова.

— Это такой большой дом?

— Да, такой большой дом.

— Ах, знаю, хороший дом; только вы, знаете, бросьте его и переезжайте к нам поскорее...

— Завтра же, Настенька, завтра же; я там немножко должен за квартиру, да это ничего... Я получу скоро жалованье...

— А знаете, я, может быть, буду уроки давать; сама выучусь и буду давать уроки...

— Ну вот и прекрасно... а я скоро награждение получу, Настенька...

— Так вот вы завтра и будете мой жилец...

— Да, и мы поедем в «Севильского цирюльника», потому что его теперь опять дадут скоро.

— Да, поедем, — сказала смеясь Настенька, — нет, лучше мы будем слушать не «Цирюльника», а что-нибудь другое...

— Ну хорошо, что-нибудь другое; конечно, это будет лучше, а то я не подумал...

Говоря это, мы ходили оба как будто в чаду, в тумане, как будто сами не знали, что с нами делается. То останавливались и долго разговаривали на одном месте, то опять пускались ходить и заходили бог знает куда, и опять смех, опять слезы...

То Настенька вдруг захочет домой, я не смею удерживать и захочу проводить ее до самого дома; мы пускаемся в путь и вдруг через четверть часа находим себя на набережной у нашей скамейки.

То она вздохнет, и снова слезинка набежит на глаза; я оробею, похолодею... Но она тут же жмет мою руку и тащит меня снова ходить, болтать, говорить...

— Пора теперь, пора мне домой; я думаю, очень поздно, — сказала наконец Настенька, — полно нам так ребячиться!

— Да, Настенька, только уж я теперь не засну; я домой не пойду.

— Я тоже, кажется, не засну; только вы проводите меня...

— Непременно!

— Но уж теперь мы непременно дойдем до квартиры.

— Непременно, непременно...

— Честное слово?.. потому что ведь нужно же когда-нибудь воротиться домой!

— Честное слово, — отвечал я смеясь...

— Ну, пойдемте!

— Пойдемте.

— Посмотрите на небо, Настенька, посмотрите! Завтра будет чудесный день; какое голубое небо, какая луна! Посмотрите: вот это желтое облако теперь застилает её, смотрите, смотрите!.. Нет, оно прошло мимо. Смотрите же, смотрите!..

Но Настенька не смотрела на облако, она стояла молча, как вкопанная; через минуту она стала как-то робко, тесно прижиматься ко мне. Рука ее задрожала в моей руке; я поглядел на нее... Она оперлась на меня еще сильнее.

В эту минуту мимо нас прошел молодой человек. Он вдруг остановился, пристально посмотрел на нас и потом опять сделал несколько шагов. Сердце во мне задрожало...

— Настенька, — сказал я вполголоса, — кто это, Настенька?

— Это он! — отвечала она шепотом, еще ближе, еще трепетнее прижимаясь ко мне... Я едва устоял на ногах.

— Настенька! Настенька! это ты! — послышался голос за нами, и в ту же минуту молодой человек сделал к нам несколько шагов.

Боже, какой крик! как она вздрогнула! как она вырвалась из рук моих и порхнула к нему навстречу!.. Я стоял и смотрел на них как убитый.

Но она едва подала ему руку, едва бросилась в его объятия, как вдруг снова обернулась ко мне, очутилась подле меня, как ветер, как молния, и, прежде чем успел я опомниться, обхватила мою шею обеими руками и крепко, горячо поцеловала меня.

Потом, не сказав мне ни слова, бросилась снова к нему, взяла его за руки и повлекла его за собою.

Я долго стоял и глядел им вслед... Наконец оба они исчезли из глаз моих.

Мои ночи кончились утром. День был нехороший. Шел дождь и уныло стучал в мои стекла; в комнатке было темно, на дворе пасмурно. Голова у меня болела и кружилась; лихорадка прокрадывалась по моим членам.

— Письмо к тебе, батюшка, по городской почте, почтарь принес, — проговорила надо мною Матрена.

— Письмо! от кого? — закричал я, вскакивая со стула.

— А не ведаю, батюшка, посмотри, может, там и написано от кого.

Я сломал печать. Это от нее!

«О, простите, простите меня! — писала мне Настенька, — на коленях умоляю вас, простите меня! Я обманула и вас и себя. Эта был сон, призрак... Я изныла за вас сегодня; простите, простите меня!..

Не обвиняйте меня, потому что я ни в чем не изменилась пред вами; я сказала, что буду любить вас, я и теперь вас люблю, больше чем люблю. О боже! если б я могла любить вас обоих разом! О, если б вы были он!»

«О, если б он были вы!» — пролетело в моей голове. Я вспомнил твои же слова, Настенька!

«Бог видит, что бы я теперь для вас сделала! Я знаю, что вам тяжело и грустно. Я оскорбила вас, но вы знаете — коли любишь, долго ли помнишь обиду. А вы меня любите!

Благодарю! да! благодарю вас за эту любовь.

Потому что в памяти моей она напечатлелась, как сладкий сон, который долго помнишь после пробуждения; потому что я вечно буду помнить тот миг, когда вы так братски открыли мне свое сердце и так великодушно приняли в дар мое, убитое, чтоб его беречь, лелеять, вылечить его...

Если вы простите меня, то память об вас будет возвышена во мне вечным, благодарным чувством к вам, которое никогда не изгладится из души моей... Я буду хранить эту память, буду ей верна, не изменю ей, не изменю своему сердцу: оно слишком постоянно.

Оно еще вчера так скоро воротилось к тому, которому принадлежало навеки.

Мы встретимся, вы придете к нам, вы нас не оставите, вы будете вечно другом, братом моим... И когда вы увидите меня, вы подадите мне руку, да? вы подадите мне ее, вы простили меня, не правда ли? Вы меня любите по-прежнему?

О, любите меня, не оставляйте меня, потому что я вас так люблю в эту минуту, потому что я достойна любви вашей, потому что я заслужу ее... друг мой милый! На будущей неделе я выхожу за него. Он воротился влюбленный, он никогда не забывал обо мне...

Вы не рассердитесь за то, что я об нем написала. Но я хочу прийти к вам вместе с ним; вы его полюбите, не правда ли?..

Простите же, помните и любите вашу

Настеньку».

Я долго перечитывал это письмо; слезы просились из глаз моих. Наконец оно выпало у меня из рук, и я закрыл лицо.

— Касатик! а касатик! — начала Матрена.

— Что, старуха?

— А паутину-то я всю с потолка сняла; теперь хоть женись, гостей созывай, так в ту ж пору...

Я посмотрел на Матрену... Это была еще бодрая, молодая старуха, но, не знаю отчего, вдруг она представилась мне с потухшим взглядом, с морщинами на лице, согбенная, дряхлая...

Не знаю отчего, мне вдруг представилось, что комната моя постарела так же, как и старуха. Стены и полы облиняли, всё потускнело; паутины развелось еще больше.

Не знаю отчего, когда я взглянул в окно, мне показалось, что дом, стоявший напротив, тоже одряхлел и потускнел в свою очередь, что штукатурка на колоннах облупилась и осыпалась, что карнизы почернели и растрескались и стены из темно-желтого яркого цвета стали пегие...

Или луч солнца, внезапно выглянув из-за тучи, опять спрятался под дождевое облако, и всё опять потускнело в глазах моих; или, может быть, передо мною мелькнула так неприветно и грустно вся перспектива моего будущего, и я увидел себя таким, как я теперь, ровно через пятнадцать лет, постаревшим, в той же комнате, так ж одиноким, с той же Матреной, которая нисколько не поумнела за все эти годы.

Но чтоб я помнил обиду мою, Настенька!

Чтоб я нагнал темное облако на твое ясное, безмятежное счастие, чтоб я, горько упрекнув, нагнал тоску на твое сердце, уязвил его тайным угрызением и заставил его тоскливо биться в минуту блаженства, чтоб я измял хоть один из этих нежных цветков, которые ты вплела в свои черные кудри, когда пошла вместе с ним к алтарю...

О, никогда, никогда! Да будет ясно твое небо, да будет светла и безмятежна милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и счастия, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу!

Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?..